– Ребята все чаще о втором фронте заговаривают. От солдата ничего не скроешь, знают, что в десант под Новороссийск, а может, и дальше пойдем. Морем идти десятка полтора, а то и все двадцать миль. Ну, пусть Ла-Манш чуть пошире. Так что же медлят американцы и англичане? У них ведь огромный флот. А они и в ус не дуют, поддерживают нас тушенкой и моралью. Что отвечать ребятам? Хотел я рассказать о Черчилле и американцах, как они хотели задушить нас в гражданскую войну. Мы с Деникиным воевали, а Черчилль говорил о деникинцах: «Моя армия». В Севастополе и в Новороссийске я видел, как грабили нашу страну англичане, американцы, французы, греки. Из портов все корабли, боевые и торговые, увели с собой, тысячи людей расстреляли. О многом бы я мог поговорить с ребятами, да решил сначала посоветоваться с вами. Стоит ли так говорить о союзниках?
– А почему бы и не сказать? – усмехнулся Уральцев. – Хоть и союзники, а повадки у них еще те. А ребятам говорите так: на союзников надейся, а сам не плошай. Сами отстоим свое отечество и срубим голову фашизму.
– Добре, – и Гриднев пригладил усы и хитро прищурился: – А скажите, товарищ замполит, что вы сами думаете? Откровенно.
Уральцев помедлил немного и ответил:
– Откровенно?.. Я думаю, что горбатого могила исправит.
Гриднев понятливо улыбнулся.
– Я так же думаю. А как же они нашими союзниками стали?
– По нужде. Об этом мы поговорим еще. Пошли-ка лучше пообедаем, – сказал Уральцев, подумав про себя: «Ох и дотошный же ты человек, Артем Архипович».
После обеда Глушецкий распорядился:
– Все – спать! Что будем делать ночью – неизвестно. Поэтому советую спать в запас, по-фронтовому.
Вскоре в обеих комнатах раздавался могучий храп. Но Глушецкому и Уральцеву поспать не пришлось. Пришел связной и сказал, что их вызывает командир бригады. Глушецкий разбудил Крошку и предупредил, что он остается за командира.
После их ухода Крошка не мог заснуть. Он поднялся с пола, сел за стол, вынул из полевой сумки бумагу и авторучку: решил написать письмо Розе. Убедившись, что на него никто не смотрит, Крошка стал писать. Это было первое письмо лейтенанта девушке, первое объяснение в любви.
Торопливо запечатав письмо в конверт, Крошка встал и сунул его в сумку ротного почтальона.
Всегда невозмутимо спокойный Корягин на этот раз вернулся от контр-адмирала взволнованным. Это можно было сразу заметить. Его нахимовская фуражка была сдвинута набекрень, а зеленоватые глаза блестели. Он быстро прошел в кабинет, бросив дежурному:
– Зайдите ко мне.
Офицеры, находившиеся в это время в штабе, многозначительно переглянулись.
Дежурный офицер вышел от командира и сообщил:
– Приказано собрать командиров катеров.
Вскоре все командиры были в сборе. Корягину не сиделось за столом. Стоя около стола, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока командиры рассядутся.
У края стола присел Бородихин и, сняв фуражку, стал приглаживать непокорные волосы.
Приказав дежурному офицеру, чтобы никого не было поблизости ни у окон, ни у дверей, Корягин заявил:
– Получен приказ о десанте под Новороссийск. К нему мы давно готовились. Теперь настало время держать экзамен…
Его слова вызвали оживление среди командиров кораблей.
– Наконец-то! – вырвалось у Школьникова.
Новосельцев ничего не сказал, только вздохнул. Крутов повернулся к нему.
– Обидно?
– А как думаешь? – бросил Новосельцев.
Три дня тому назад ему пришлось принять бой с группой вражеских торпедных катеров. Охотник вышел из боя основательно потрепанным, и его вытащили на берег для ремонта. Конечно, этой ночью катер Новосельцева не сможет принять участия в десантной операции.
Корягин стал рассказывать об обороне противника в районе Новороссийска, об ожидаемых трудностях.
Гитлеровские войска овладели городом и портом Новороссийск в сентябре 1942 года. Это было в дни, когда фашистские полчища выходили к берегам Терека, стремясь прорваться к грозненской и бакинской нефти. При дальнейшем продвижении вдоль Черноморского побережья они встретили сильное сопротивление и были вынуждены перейти к обороне. Новороссийск, являющийся важнейшим опорным пунктом на их правом фланге, был ими особенно сильно укреплен. Город и порт они заминировали, отдельные дома и кварталы превратили в опорные пункты. От горы Сахарная голова до цементного завода «Октябрь» гитлеровцы вырыли пять линий траншей, отгородились семью рядами колючей проволоки, напичкали каменистую землю противотанковыми минами, понастроили дотов и дзотов.
Местность благоприятствовала противнику создать прочную оборону. С востока к городу шло единственное шоссе, зажатое Цемесской бухтой и крутым горным хребтом, идущим параллельно дороге. Севернее дороги движение невозможно потому, что горные скаты пересекались глубокими балками, а южнее дороги – море. Подступы к городу со стороны перевала Волчьи ворота прикрывались тремя линиями дотов.
