Кэрол всегда умела его успокоить. Хотя бы потому, что всегда умела убедить, что значение имеет лишь то, что происходит сейчас. Она искренне верила, что прошлого не существует, а будущее будет, по крайней мере, завтра. И для того, чтобы заслужить это будущее, надо хорошо потрудиться сегодня. Как ни удивительно, она умела внушить это Даффи, хотя сама во многом воплощала прошлое — время, когда они работали в одном полицейском участке, когда вместе гуляли и успешно занимались сексом, — время, которое предшествовало тому омерзительному вечеру, когда Даффи из-за той подставы в одночасье лишился и работы, и девушки; именно этот вечер он, в основном, и пытался забыть. И Кэрол помогала ему забыть, не давала ему унывать, переживала вместе с ним за его работу. Иногда она оставалась на ночь, иногда — нет, хотя с тех пор, как он переехал дальше на запад, в Эктон, она оставалась немного чаще, чем когда он жил в Паддингтоне.
Они сидели на кухне, ели тосты с сыром, и Кэрол пыталась убедить Даффи не вскакивать с каждой освободившейся плошкой. Даффи был патологический чистюля, в этом не было никаких сомнений. Если б он мог, то мыл бы посуду
— Какая разница, Даффи, — спросила она однажды, — сначала засунуть вещь в полиэтиленовый пакет, а потом в пластмассовую коробку, или сначала в коробку, а потом в пакет?
— А, — сказал он. — А. Тут есть какая-то причина. Я совершенно уверен, что должна быть какая-то причина.
И он уставился в потолок, пытаясь припомнить причину.
— Даффи, — заорала она на него, спустя три секунды его мучительных раздумий, — ты правда думаешь, что мне это интересно? Да ведь ты и в самом деле так думаешь!
— Но ты же спросила, — ответил он смущенно и слегка обиженно.
— Забудь об этом. За-будь. За-будь. Идет?
— Идет. — Он все еще пытался сообразить.
В тот вечер он рассказал ей о Хендрике (но не о том, кто их вместе свел) и о первых своих двух днях на складе.
— Похоже, этого дела тебе хватит надолго.
Он кашлянул, и она почувствовала неладное. Так он кашлял, когда собирался сказать что-то, что ей могло не понравиться.
— Ты не могла бы кое-что для меня сделать?
— Возможно.
— Можно мне брать по вечерам твою машину? Вдруг мне понадобится за кем-нибудь проследить, а мой фургон они теперь знают.
— Может быть.
— Нет, мне это в самом деле необходимо. А ты можешь брать мою.
Наступило молчание. Сам того не желая, Даффи нарушил правила. Как он узнает, как вернуть машину в конце вечера? Или куда ее вернуть?
— Может быть, Даффи. Но тебе каждый раз придется спрашивать особо.
— Идет. И не могла бы ты достать мне отчет патрульной службы о том, что случилось с МакКеем?
— Вряд ли.
— Но ты ведь можешь это сделать?
— Возможно, я могла бы найти того, кто бы мне его прочитал. Но это не входит в наши правила.
— Просто я подумал, — тихо сказал Даффи, — вдруг кто-то захочет сделать то же самое со мной. — Господи, он блефовал. Она поднялась и взяла свою сумку со спальными принадлежностями. Он сознавал, что натворил, чувствовал себя паршиво. Не потому, что пытался заставить ее добыть ему информацию, но потому, что пытался ее напугать.
— Пожалуйста, останься, а?
— Прости, нет. Завтра тяжелый день, надо как следует выспаться. — Она взъерошила его волосы, словно говорила: «Все нормально, правда, вот только не сегодня». — Надеюсь, завтра твои коллеги отнесутся к тебе лучше.
— Да, забыл сказать. Они и сегодня отнеслись очень даже ничего. Я хочу сказать, сначала все было, как я тебе рассказывал, а потом стало по-другому.
— То есть как?
— Ну, мне, как вчера, пришлось делать чуть не всю работу, и почти никто со мной не разговаривал, и меня заставляли делать совершенно ненужные вещи, и они знали, что я знаю, что они совершенно ненужные. А потом, в конце дня, угадай, что случилось? Я открываю свой шкафчик в раздевалке, и что я там нахожу? Пятьдесят фунтов. Засаленными бумажками по одному фунту.
