Упоминание о Малой Охте заставило Артема повнимательнее вслушаться в беседу Красина с Лениным, но начало ее он все же пропустил.
— …И что же, они там, при мастерской, и живут?
— Да как вам сказать, когда засиживаются допоздна — то ночуют на месте, но чаще уходят ночевать по соседству, в гробовую мастерскую финна Людвига.
Артем хмыкнул. Красин, как опытный рассказчик, сделал паузу. Владимир Ильич подался немного вперед. Боровский снял пенсне, протер и вновь вскинул на нос…
— Нуте-ка, батенька, это что еще за пассаж?!
— Пассаж, Владимир Ильич, был только в первую ночь. Не обошлось тогда без происшествий. У Людвига, владельца мастерской, рядом каморка, в которой едва одна кровать умещается, а их трое заявилось — химиков. «Потапыч», есть такой бомбоваятель, нимало не смущаясь, выбрал себе гробик по росту, подсыпал стружки и улегся. Двое других предпочли устроиться на полу. Ночью проснулись от холода. А «Потапыч» знай себе посапывает, ну и они перебрались в гробы.
Утром Людвиг спросонья сунулся в мастерскую, так его чуть кондрашка с перепугу не хватила. Ничего, пообвыкли. Да, что и говорить, в гробах и тепло, и полиция, если к слову, ночью нагрянет, в гробах искать не будет, а заметит — испугается.
«Да, — подумал Артем, — моим петербургским друзьям приходилось не легче, чем мне в изоляторе Сабуровой дачи, рядом с умалишенным, вообразившим себя поленом и требовавшим, чтобы его немедленно засунули в печь».
В этот вечер еще долго светились огни на «Вазе». Артем и Ворошилов вернулись в Петербург с последним поездом. Боровский ушел с Красиным на его дачу тут же, в Куоккале.
Изменчива, капризна погода на Балтике, особенно весной и осенью. Утро вставало по-весеннему светлое, солнечное, какое-то умытое.
Велики чары природы. Еще вчера, пробираясь хмурыми финляндскими чащобами в маленький прибалтийский порт, где делегатов IV съезда дожидался старенький, отживший свой век пароходик, Артем чувствовал себя просто скверно.
После степного раздолья Украины темный, непроглядный лес, в котором и поздней весной под разлапистыми елями сереют кучи слежавшегося снега, навевал невеселые мысли.
А сегодня?.. Сегодня хочется петь. Нет, право хочется. И пусть за спиной все тот же угрюмый, темный финский лес, хорошо бы затянуть раздольную, широкую малороссийскую думу, да и гопак был бы уместен в такое утро.
Не у одного Артема было так светло на душе в это утро. Емельян Ярославский, уютно пристроившись в углу кают-компании, потешал собравшихся искрометными эпиграммами. Артем познакомился с ним только здесь, на пароходе. Оказывается, у большевистских делегатов имеется и свой поэт.
К вечеру на затихшее, иссиня-сливовое море наполз туман. И кают-компания приумолкла. Угомонился и Емельян. И вдруг сразу стало слышно, с какой натугой, как простуженно, с одышкой работает престарелая машина, как скрипят, постанывают скрученные старческим ревматизмом корабельные шпангоуты.
Ох, не приведи бог, шторм, и тогда… Не хотелось и думать о том, что тогда. Артем выбрался на тесную палубу, настил протерт чуть ли не до дыр. И сразу едва не оглох от надрывного крика чаек. Они кружат и кружат над пароходом, долго плывут в теплой струе дыма из трубы, стараясь не попасть в черную дорожку копоти, и кричат… Тоскливо. Надрывно. Словно предупреждают о грозящих бедах, зовут обратно на берег.
Артем спустился в каюту. Уж лучше поспать как следует. Утро развеет все эти вечерние хмари.
Он проснулся от того, что очутился на полу каюты, пребольно стукнувшись головой о какой-то выступ.
Пароход стоял. На палубе слышались торопливые шаги, неясно доносились стертые крики.
Потом в сознание вкрадчиво проник булькающий шум льющейся воды. Ну вот, кажется, теперь они и правда в царстве Нептуна…
Артем вылез на палубу. Здесь собрались уже все пассажиры. Оказалось, что в тумане пароходик наскочил на подводный камень, его старое днище раскололось, как скорлупа гнилого ореха. И теперь они действительно тонут.
Но они не утонули. Спасательная шлюпка оказалась, в отличие от парохода, новой и достаточно вместительной, чтобы принять всех пассажиров и немногочисленную команду.
После теплой каюты, после всех треволнений, пассажиров бил озноб. А может, близость холодных балтийских вод вызывала такую неуемную дрожь.
Балтийское море невелико, да и населено оно пароходами довольно густо. Уже утром потерпевшие грелись в тесном кубрике финского ледокола. Он-то и доставил их в тот же порт отправления, к хмурым, темным лесистым берегам.
Стокгольм. На сей раз они добрались до него благополучно. Зато Владимир Ильич и другие делегаты-большевики изрядно поволновались. Ведь они приехали раньше и никак не могли понять, куда запропастились остальные товарищи во главе с Надеждой Константиновной Крупской.
