И суд в Перми, и 102-я статья уголовного уложения, лишавшая его всех прав состояния и обрекавшая на вечное поселение в Восточной Сибири, и новый суд в Харькове, угрожавший многолетними каторжными работами, — все осталось позади, как остался позади казавшийся бесконечным этап к месту поселения в селе Воробьеве.
Ангара! Полноводная, быстротечная. Сколько сказов, легенд сложено об этой реке. А кругом горы и дикая тайга. Можно часами (если, конечно, светит солнце) стоять на берегу, любоваться стремительными потоками реки. А причудливые очертания гор пробуждают фантазию даже у самых реальномыслящих.
Но Артем стоял на берегу неулыбчивый, хмурый. Шум реки напоминал о том, что, не дай бог, ненароком очутиться в ее водах — не выплывешь, и никто не придет на помощь в этой глухомани. Горы и тайга — они стерегут надежнее тюремных решеток и солдат.
Конечно, в селе Воробьеве можно жить. Ведь обитают же люди вот в этих шестидесяти дворах, хорошо просматривающихся с высокого берега. Но что значит жить в Воробьеве, за сто верст от ближайшей почтовой станции и более пятисот — от железной дороги?
Это не жизнь, а прозябание и неизбежное в таких условиях помешательство. Те, кто родился и вырос здесь, не знают городов, они никогда не слышали гудка паровоза, им неведомы книги. Впрочем, он не прав, книги в селе есть, они остались от ссыльных. Но местные поселяне их не могут прочесть — грамотных среди них и десятка не наберется. Здесь живут охотой, рыбной ловлей. Своего хлеба не хватает. Муку везут издалека, точно так же, как и порох. Чугунки, сковородки, кастрюли — этим убогим инвентарем дорожат больше, чем в иных столичных домах китайским фарфором или столовым серебром.
Нет, не такими представлял он коренных таежников. Ему всегда казалось, что это гордые сыны природы, живущие по ее законам, справедливые, честные, добрые, — с широкой, как сама тайга, душой. Может быть, он и спешит с выводами; но те несколько дней, которые он здесь прожил, явили иной облик обитателей Воробьева. Напрасно он искал бедняков, ту самую голь перекатную, которой полным-полно на родной Украине. Воробьево почти сплошь состоит из крепких хозяйчиков, тороватых мужиков. Конечно, имеются и работники, но это в основном народ пришлый или ссыльнопоселенцы.
Воробьевский селянин, как таежный медведь, у него и душа обросла шерстью. Он жаден, неправдоподобно жаден, и все, что можно подгрести под себя, — гребет. Он экономит на детях, жене, но не отказывает себе ни в чем, особенно в самогоне. Такого редко встретишь трезвым, днем он «в подпитии» — только-только чтоб не свалиться и не захрапеть, вечером же напивается и «показывает себя» — бьет жену, это одно из любимейших его занятий, выгоняет из хаты на мороз босоногих детей, изощряется в сквернословии, и ему неведомо чувство сострадания, жалости и благодарности.
Его дети вырастут такими же. Ведь они не знают иных людей, которым можно было бы подражать. С ссыльными им общаться не позволяют, да и среди поселенцев немало попадается людей опустившихся, выжиг и тоже пьяниц.
Артем ловит себя на мысли, что он, может быть, слишком сгустил краски. Впрочем, вот уже второй день у него не проходит чувство гадливости после безобразной сцены, невольным свидетелем которой ему довелось быть.
Двадцать человек ссыльных, прибывших вместе с ним в это село, недолго радовались обретенной свободе. Нужно было как-то устраиваться, зарабатывать на жизнь. А как? Скажем, его, Артема, специальность — машинист паровоза, инженер — здесь ни к чему, такими же ненужными оказались и профессии его попутчиков по этапу — библиотекарей, учителей, юристов. Оставалось одно — идти на расчистку леса, корчевать пни или наняться на покос. Но покосом даже на пропитание не заработаешь, за расчистку леса платят шестнадцать рублей с десятины. Трудная, потная, мозолистая работа. Приспособлений никаких, только руки. На этой работе нужно обладать большой физической силой, а где ее взять после нескольких лет тюремной баланды, после тифа? Но выбора нет. Пришлось наниматься на расчистку.
Один за другим валятся с ног товарищи. Приляжет на минутку отдохнуть и уже не может встать, не в силах даже отогнать гнус, несметными полчищами вьющийся над головами измученных людей.
Артем едва дождался полдника и, несмотря на свинцовую тяжесть в ногах, решил пойти на берег реки, там меньше гнуса, да и захотелось окунуть натруженные ступни и кровавые мозоли в студеную воду, вдохнуть полной грудью речную прохладу.
Едва он выбрался из леса, как наткнулся на табор — какой-то хозяин с семейством и работниками обкашивали небольшой прибрежный луг. На песчаном откосе горел костер и вкусно пахло кулешом.
— Эй, куды лезешь, не видишь, трава!
Артем не сразу сообразил, что окрик относился к нему. Огибать поляну, чтобы не злить этого держиморду, который боится, что прохожий помнет его покосы, не было ни сил, ни охоты. Но он понимал, что хозяйчик может натравить на него своих работников, а он так устал — лучше не связываться.
