Еще на приемном вся остальная компания обсуждала, где бы устроиться на работу после факультета. Большинство метили на государственную службу, а более продвинутые были сторонниками предпринимательства и риска, чего, по их мнению, у нас будет становиться всё больше. Мы подались в стан готовых рисковать… Хотя они довольно неохотно приняли нас в свои ряды. Им казалось, что риск быть с нами слишком велик, потому что в их обществе мы с Маркатовичем даже сами себе казались крупными проходимцами, о чем, учась в школе, вообще не подозревали… А более крутые парни до факультета и не добрались — первые из рокеров слишком рано где-то застревают, становятся пушечным мясом субкультуры.
Сейчас же мы выступали за креативный бизнес, делали вид, что восхищаемся Биллом Гейтсом и другими типами, похожими на него, ссылались на их цитаты и тем самым приводили в замешательство уравновешенных студентов-экономистов… Маркатович утверждал, что прочитал в «The Economist», что Билл Гейтс работает над комбинацией компьютера со стиральной машиной, чтобы таким образом компьютер пришел в каждый дом, что другие считали невозможным. Весь 1990/91 учебный год он восхищался этой идеей и даже обрел кое-каких сторонников, главным образом среди студенток.
Правда, наше дерзкое поведение вызывало относительный интерес только в первом семестре, пока зубрилы не сплотили ряды. Вскоре нас объявили бесперспективными, главным образом из-за того, что девчонки охотно сидели с нами в студенческом буфете в подвале. Мы наслаждались этой двусмысленной популярностью бездельников, которым, как с упоением шептались будущие помощники директоров, вскоре придется плохо. Но мы тот курс кое-как домучили, а страна в это время стремительно приближалась к войне.
Мы всё еще были послушными сыновьями наших родителей, считали, что старшие знают, куда нас ведут. А потом действительно началась война. Хотя всё это назревало достаточно долго, все были изумлены. И стало трудно сохранять концентрацию для учебы. Более того, конец лета мы с Маркатовичем провели в военной форме, из-за чего немного опоздали к началу третьего семестра, но благодаря чему приобрели репутацию еще более крутых, стали, так сказать, героями. Мы перешли на второй курс на оснований свидетельства об участии в боевых действиях, ведь преподаватели смотрели на таких студентов сквозь пальцы.
В те времена я видел, как рушится мир, как не остается ничего, что продолжало бы прочно стоять на своём месте, как бледнеют авторитеты, как все расступаются перед нами. Мы поняли, что принадлежим к поколению, которое обладает моральным преимуществом, так как защищает всех этих стариков, привыкших к стандартам социализма. Они были растеряны, они хлопали нас по плечу, как будто бы за что-то благодарили. Мы не скрываясь презирали социализм, и в этом они с нами соглашались. Мы презирали весь их жизненный опыт, и в этом они с нами тоже соглашались. Мы, по сути дела, презирали их жизни, они соглашались с нами и в этом. Чтобы еще сильнее подчеркнуть, что будущее принадлежит нам, мы презирали и всё то, что еще вчера было их ценностями. В этом они тоже с нами соглашались.
Маркатович теперь приходил на занятия в маскировочной куртке, я свою надевал тогда, когда мне нужно было получить какую-нибудь подпись. Наша самоуверенность выросла, мы презирали всех и каждого на факультете, невероятно заносились и в основном проводили время в буфете, напиваясь там, как взрослые и разочарованные мужчины, которых в самом начале жизни охватила тоска… Война продолжалась, а мы в том 1991/92 учебном году как бы еще изучали экономику, правда внизу, в подвале, попивая пиво прямо из бутылки и пугая окружающих нас на факультете людей своим субкультуральным бунтом, которому война обеспечила неожиданное алиби. Нас развлекало то, что нам никто не перечит, хотя мы были обычными придурками… Я как-то раз при нём именно так определил нашу ситуацию, и он засмеялся… Напившись в буфете, он подходил к кому попало и спрашивал: «Почему меня никто не одернет, ведь я обычный придурок?» На нём была та самая военная форма, и, задавая этот вопрос, он болезненно улыбался.
Мы даже перед девчонками практиковали грубый юмор, чтобы посмотреть, испугаются ли. В этом было что-то забавное. Но всё это толкало к изоляции. Мы больше вообще не ходили на занятия: нам казалось, что мы теряем часть своей напускной независимости, если сидим там, как хорошие сыночки своих родителей, и слушаем устаревшие лекции, пока политики и нажившиеся на войне типы приватизируют государственные фирмы, бедняки режут друг друга, а в Боснии один за другим вырастают концлагеря и оттуда доходят вести о массовых изнасилованиях.
Если присмотреться, то станет ясно, что мы в том буфете хотели спрятаться от мира.
