Позже, когда я решил заняться искусством и выработал у себя умение иронично дистанцироваться от всего, именно от всего, мне пришло в голову придумать и реализовать какой-нибудь, как говорится, «проект» с Ичо Камерой, неизвестным героем медиакультуры, и я велел своей младшей сестре вырезать из газет все фотографии с ним и снимать на видео его появления в телевизоре, на что та с радостью согласилась и даже набрала несколько видеосцен и пять-шесть фотографий, но только она подговорила своих одноклассниц тоже следить за ним, как моя мать узнала, чем занимается девочка, и яростно обрушилась на меня, а сестре категорически запретила дальнейшее участие в проекте, словно речь шла о какой-то бесовщине. И только после этого, обдумывая, что делать дальше с моим проектом, я сообразил, что мог бы расспросить самого Ичо Камеру и заглянуть в его архив, ведь у него, осенило меня, наверняка всё задокументировано. В то лето, когда начиналась война, я как-то раз из окна автобуса, увидев, что он выходит из магазина, успел выскочить, догнал его и представился, но Ичо Камера только мрачно глянул на меня и продолжал идти, высокомерный, как настоящая звезда. Я слегка отстал, но продолжал следовать за ним на расстоянии шага, как какой-нибудь папарацци, имея в виду объяснить, что у меня за проект и какая это удача, что он из года в год попадает в квоту случайных прохожих, что это своего рода деконструкция системы, и так до тех пор, пока он не остановился и не сказал: «Вали отсюда, а то ща как пну ногой!»
Вот болван! Вот больной… ведь действительно верит, что он
Я был ужасно зол, потому что знал, что без сотрудничества с ним не сумею реализовать мой проект, который, как я предполагал, должен меня прославить.
После той встречи я охладел к своему первому проекту, одному из многих, которые я не довел до конца, а кроме того, началась война и разные случайные прохожие начали погибать, становясь медийными героями дня, пока их не стало уж слишком много… Я больше не слежу за футболом, не читаю региональных газет и уже давно не видел Ичо Камеру, пока тот сегодня не появился в послеполуденном talk show Аны, несомненно добравшись до города поездом, чтобы оказаться среди публики, выиграть борьбу за микрофон и спросить что-то невразумительное.
Я рассказал всё это Сане… Она смеялась и качала головой, думая, что я преувеличиваю… И тут в конце передачи камера еще раз скользнула по публике, и Ичо успел помахать рукой…
— Что я тебе говорил! — сказал я.
Я чуток вздремнул, а когда открыл глаза, увидел её со спины, перед зеркалом: она пела, очень тихо, хрипловатым голосом, аккомпанируя себе на несуществующей гитаре.
Она потряхивала головой и играла на воздушной гитаре, а потом заметила меня за спиной и стыдливо улыбнулась.
— Сладкая моя, — сказал я тихо, как какой-нибудь педофил. И поцеловал её в щеку.
— Ох, ох, — сказала она. — Мне не надо быть сладкой. Я должна выглядеть… дерзко.
— Сорри, я не сообразил…
— Ладно, ладно, — сказала она. — Мне пора идти.
— Уже?
— Ты проспал два часа.
— Ого!
— Сегодня пройдем целиком всё, первый раз.
— Всё будет о’кей, — сказал я и обнял её.
Она уже два месяца репетирует спектакль «Дочь Кураж и её дети». Её первая главная роль на большой сцене. Режиссер Инго Гриншгль, который сделал своего рода свободную обработку Брехта. Саня была «дочь Кураж», а «дети» был её бэнд, с которым она выступала на линии фронта. Всё происходит в годы некой «тридцатилетней войны». Действие проскальзывало из семнадцатого века в двадцать первый. Всё было немного хаотично, как и бывает у авангардистов. Всю эту историю я до конца не понимал, но, как говорится, в этом что-то было.
