Андрей Иванович занимался с детьми по своей новейшей методике с утра до поздней ночи, да и по ночам тоже иногда занимался, но никто в особняке по-прежнему не знал, в чем же заключается ее суть. Одна любопытная нянечка заглянула в комнату во время занятия как бы ненароком, но успела увидеть только грязноватые пятки лежавшего на кушетке мальчика — мгновенно подскочивший Андрей Иванович захлопнул дверь с такой силой, что прищемил ей палец. А потом самолично оказывал первую помощь в медпункте, нежно смывал перекисью проступившую из-под сине-багрового ногтя кровь и объяснял, что эту новейшую методику разработали американские ученые на основе практик тибетских монахов, и заниматься по ней можно только в полной тишине, без посторонних, иначе не то что никакого эффекта не будет, а даже и наоборот — регресс может случиться.
— Нам же не нужен регресс? — ворковал Андрей Иванович, наматывая бинт на палец нянечки немного туже, чем хотелось бы. — Такие успехи, такие ребята замечательные. Полноправные граждане будущего. Можете, конечно, смеяться над стариком…
— Ну какой же вы старик, — скривилась нянечка, пытаясь высвободить руку, но Андрей Иванович держал крепко.
— Называйте меня мечтателем, голубушка, смейтесь. Но я уверен — лет через пятнадцать мы победим умственную отсталость. В двадцать первом веке все дети станут вундеркиндами. О слабоумии забудут, как мы забыли об оспе, чуме!..
И только тут нянечка заметила, что глаза у директора льдисто-голубые, прозрачные, какие бывают у революционеров и мучеников. В этих глазах не было ничего, кроме лихорадочно сверкающего энтузиазма. Он же совсем не спит, подумала нянечка, а вдруг он и сам уже болен?
— Вы бы отдохнули, нельзя же так… — Она наконец отдернула руку и поспешно, пятясь, выскользнула за дверь.
Дети все поголовно уже разговаривали и худо-бедно себя обслуживали. Но спали плохо, как будто таинственная бессонница Андрея Ивановича оказалась заразной. Обходя спальни, нянечки часто замечали, что постели пусты, а дети забились в дальний угол и сидят, прижавшись друг к другу. А когда их пытались оттуда вытащить и уложить как следует, они хныкали, отбрыкивались и хватались друг за друга еще крепче. Днем дети тоже старались держаться гуртом, настороженно озираясь и синхронно отворачиваясь от каждого проходившего мимо взрослого. А если взрослый направлялся к ним, стайка смыкала ряды и дружно опускала глаза. Нянечки обо всем докладывали Андрею Ивановичу: и что не спят, и что отказываются идти на зрительный контакт, и что даже самые прежде общительные стали нелюдимыми. Но директор отвечал, что это ничего, скоро пройдет. Специальные занятия по особой методике продолжались, только теперь дети, которых вели в комнаты с глухими шторами, упирались и плакали.
И еще продолжала шалить проводка. Лампочки перегорали так часто, что запасных в кладовой уже почти не осталось. А в комнате отдыха для нянечек в один прекрасный вечер загорелся телевизор. Там отмечали чей-то день рождения, ели шарлотку и смотрели «Семнадцать мгновений весны», когда бледное лицо Штирлица пошло рябью, в кинескопе затрещало, пыльный корпус задымился и неожиданно выплюнул сноп искр. Перепуганные нянечки окатили телевизор водой из вазы, и он умолк навсегда.
А через несколько дней, около полудня, по коридорам особняка прокатился долгий вопль, истошный и удивленный, взлетевший от утробных низов к таким режущим ухо верхам, что после него еще долго висел в тишине неслышимый, но отчетливый звон. Кричали из комнаты с глухими шторами, той, что напротив кабинета директора. Нянечки кинулись на вопль, и навстречу им из комнаты вылетел взъерошенный Конопухин — тот, который обниматься любил. Его попытались схватить, но Конопухин буквально расшвырял нянечек в стороны и умчался, выкрикивая одно и то же слово:
— Насквозь! Насквозь!
Нянечки заглянули в открытую дверь и обомлели. Не то чтобы в обстановке комнаты им привиделось что-то особенное — кушетка, прибор какой-то с ручками и проводами — для ЭЭГ, наверное, — возле прибора стул, на стуле — бесценный черный портфель, с которым Андрей Иванович никогда не расставался… А рядом со стулом стоял сам Андрей Иванович, и правая рука его чуть ли не по локоть была погружена в стену. В твердую, выкрашенную в больничный зеленый цвет стену особняка.
— Грибок, — объяснил Андрей Иванович и улыбнулся своей обычной официальной улыбкой. — Плесень совсем разъела стены, кирпич стал как гу-убка… — Он напрягся — очевидно, пытаясь вытащить руку из стены, — но ничего не вышло.