Здесь Влтава разливается не так широко, как в Праге, с обеих сторон на нее наступают покрытые лесом крутые берега, зато она чище и прохладнее. Мы, позабыв про свою Коцабу, бросились в воду.
Мама, не переносившая солнца, устроилась в тени. Мы обрадовались: теперь никто не помешает нашим проказам. Папы купались вместе с нами. Тетя Тонча и пани Маня, наплававшись вволю, вылезли на берег.
Подружки захватили с собой «вязанье» — то есть сразу погрузились в карточную игру. Мама, никогда не утруждавшая себя изучением законов природы, и на сей раз не учла вращения земли вокруг солнца. Тень от деревьев становилась все короче, и солнечные лучи все выше и выше ползли по ее не знавшим загара ногам. Однако в азарте игры она ничего не заметила — ей шла карта. Пополудни мы с неохотой стали собираться домой — нам предстояло добрых три часа пути. Но — о ужас! — мамины ноги покраснели: нечего и думать надеть туфли. Наши папы не смогли натянуть рубашки на свои обожженные плечи и рюкзаки с провизией тащили в руках — к счастью, они значительно полегчали. Каждый болезненно вздрагивал, если веточка касалась спины. Мушиная лапка на обгоревшей коже казалась тяжелее гири.
Только Павлик улыбался в своем экипаже: его радовали дорожные происшествия, которые нас, измученных водой и солнцем, вконец измотали. Мама шла, словно по раскаленным углям, со всех склонов съезжала сидя, а съехав, долго отряхивала хвою. Во время одного из таких спусков ее ужалила оса, и мама на чем свет стоит кляла всех ос и шмелей на свете, размахивала руками, пока не разозлила их до остервенения. Разъяренные осы напали на нас, но нанесенный нам ущерб был не так уж велик. Хуже всего дело обстояло с дядей Йозефом: оса цапнула его за губу, его и без того неказистое лицо стало страшным — до того оно распухло. Наша заметно пострадавшая экспедиция выглядела столь комично, что мы с мальчишками боялись взглянуть друг на друга, чтоб не расхохотаться. Родители бросали свирепые взгляды, нас разбирал смех, мы досмеялись до того, что Кая не выдержал и обмочил трусы. Я великодушно предложила ему свою юбку и шла в одном купальнике. Мы отстали, чтобы не попасть под чью-нибудь горячую руку. Но стоило нам увидать перекошенное лицо дяди Йозефа или мамины ноги, как нас одолевал неудержимый хохот.
Больше всего я любила в Книне вечера. Мы сидели в нашем райском саду долго, до самой темноты, беседовали и пели. Лучше всего нам пелось, когда приезжала Иржа. Ее серебряный голосок летел прямо к звездам, лился свободно, сам собой. Так поют птицы, так журчит вода. Мне грезилась весна — под лучами солнца звенят сосульки и в ничем не замутненные ручейки падают прозрачные капли.
— Иржа, «Русалку», «Месяц на небе высоком», ну, Иржа!
Она запела, и выглянула луна: застенчивая и розовая, приблизилась к девушке, но так и не узнала ее. Русалки бледны и печальны, а в нашей Ирже текла горячая кровь, и никакой принц не смог бы расстаться с ней даже на минуту. Их любовь была бы счастливой.
— «Жаворонка», Иржа!
— Нет, Павел, нет, не вытяну…
— Ну возьми ниже, Иржинка!
— Нет, ниже нельзя, не годится.
— Иржа, Иржиночка!
Ее уговорили. Высоко-высоко во тьму взлетел жаворонок. Зазвенела радость, затрепетали его крылышки, солнцу наверняка не терпелось взойти, а луне пришлось светить еще ярче, чтобы заменить солнце.
Этот звонкий голосок, свежий, как роса, принес счастье в наш маленький, маленький мир; нам казалось, будто какое-то дивное облако закрыло от нас все беды и все зло окружающего мира.
Пани Анка притащила к нам Иржу силком: она за руку волокла ее по дороге, что идет спиралью от Граштице, и энергично усадила на лавку перед домом.
— Здесь ты будешь сидеть и с места не сдвинешься! Представьте — влюбилась! Вы только поглядите на нее!
Иржа была прелестна. Перед тем как усесться на лавку, она приподняла юбочку, чтобы не измять, — ее веселые глаза бархатно и нежно блестели. Весна в полном разгаре да и только!
— Пускай ищет! Здесь он ее не найдет! — гневно кричала пани Анка. — А девчонка тем временем опомнится! До чего дошел — колечко ей подарил! Видал кто-нибудь такое? Девчонка только-только школу окончила!
В отличие от моей мамы пани Анка Иржин возраст убавляла.
Так продолжалось то ли день, то ли два, потом тетка Велебилка, зыркнув на Иржу, кивком головы указала на террасу, там уронила к ее ногам записочку, а сама потащила пани Анку за угол в сад — вроде бы похвалиться грушами и выслушать ее совет, стоит их консервировать или нет.
Осыпался переспелый дикий крыжовник, все слаще становились прикосновения рук через забор и поцелуи над пропастью.
Мы дружно предали пани Анку, а рассудительная тетка Велебилка первая. Она старая и лучше нас знала, что лишь безрассудства скрашивают жизнь и хранятся в памяти живою красотой до самой смерти.
Мы все на стороне романтической любви. Пусть пани Анка едет домой, пусть считает, что уберегла дочку от опасности, что сохранит ее лишь для одной себя. Но как долго может прижимать кошка птенчика лапкой к земле?
