Птенчик себе на уме. Зачем напрасно ссориться, напрасно ломать крылышки, он сидит тихонько, набирается сил, усыпляет бдительность и вдруг вспорхнет и умчится! Только и видели!
Иржа вышла замуж и уехала с исторической улицы, пани Анке оставалось лишь смириться.
А наша тетя Велебилка сумела наглядно доказать, что от безрассудства не застрахована даже старость. Быть может, попав в наше общество во время каникул, она поняла, что одиночество стало ей невыносимо, еще невыносимей, чем прежде, а может быть, просто случай свел ее с троюродной племянницей. Зимой она написала нам, что решила ставить вместе с родственниками новый дом, а для нас подыскала квартиру в другом месте.
— Добром это не кончится, — вздохнула мама, — бог знает, что за люди эти ее родственники.
Как было принято в те времена, строитель составил смету, расходы предвиделись небольшие, но, когда стали строить, они с каждым днем все разрастались. Оказалось, родичи не имели ничего, кроме доброй воли приложить к делу руки и заполучить собственный дом. Но охота к работе увядала по мере того, как росли затраты.
В конце концов тетя осталась опять одна в отличном новом доме, но вместо наличных денег в банке у нее теперь был долг в сорок пять тысяч.
Мама ахнула и всплеснула руками, а тетя усмехнулась.
— Вы мне не поверите, сударыня, но до чего я теперь крепко сплю! Раньше, бывало, ночью от страха дрожу, что кто-нибудь позарится на мои денежки и придушит меня, а теперь по крайней мере хоть сплю спокойно. Долги никто не украдет.
— Но, тетушка, все это прекрасно, только как же вы их отдавать будете?
— Ах, сударыня, сама не знаю. Либо я апотеку уморю, либо она меня уморит, поживем — увидим. На похороны кое-что останется. Сосед говорит, что даст мне за дом сто тысяч.
— Ну и продавайте поскорее! Отдадите долг, а себе купите что-нибудь поскромнее.
— Продать соседу? Да я лучше дом своими руками подожгу!
Нам простор тетиного жилья был на руку, мы могли там поселиться всей семьей. Да только тете приходилось теперь поденничать, она не пряталась от соседа, а сама просила у него работы.
По субботам тетя уже не доставала из шкафа жакет из дорогой ткани и тяжелый шелковый платок цвета топленых сливок, не спешила чистенькая и розовенькая в кассу, чтоб снять со счета сотню и обратить ее в конфеты и кофе, куда она непременно добавляла крупинку соли.
Она больше не придумывала для нас развлечений, приходила затемно, пропыленная и измученная, и, если мы не предлагали ей ужинать с нами, жевала пустой хлеб.
И ее перебранка с соседом утратила всю свою смачность, тетя притихла: она теперь не нападала, а лишь отступала, слабо обороняясь.
— Ну как, соседка, обдумали? Даю сто тысяч чистоганом.
— Дайте восемьдесят и отпишите мне до смерти одну комнату.
— Как бы не так! Кто станет покупать дом вместе со старой ведьмой? Сто тысяч, да еще отвезу вас куда подальше.
— Восемьдесят и горничку!
Сосед хлопал дверьми.
Он ждал несколько лет: знал, что дом сам упадет ему в руки, да и тетка знала. Работай она хоть до упаду, все равно ей не заплатить даже процентов. Долг все рос и рос.
В детской, наивной ненависти к соседу она продала свой дом ниже его стоимости другому, и, когда расплатилась с долгами, у нее не осталось почти ничего.
— Ну и утерла же я ему нос, сударыня, а? Что вы на это скажете! — говорила она маме с гордостью. — У меня своего только одни глаза остались, чтобы поплакать. Теперь и замуж можно.
— К чему это вам, тетя?
— Да нет, меня уже сговорили, он дальний, вдовец. Дочь за ним не ходит, вот он и надумал жениться. На год меня помоложе, ему только семьдесят один, как вы думаете, сударыня, ничего?
— Ах, тетя!
Мама, не удержавшись, прыснула со смеху, но тут же взяла себя в руки.
— Ну и удивили вы меня! Пошутили, да?
Тетя покачала головой.
— Коли б не одиночество… — вздохнула она, и морщинки вокруг ее глаз увлажнились, — ах, если бы, говорю, не одиночество! Я бы и могилки с собой взяла…
Не прошло года, как мы ее навестили. Явились неожиданно — нам пришло в голову приехать поискать что-нибудь на лето. Открыла молодая женщина и вместо ответа раздраженно хлопнула перед нашим носом дверьми.
Через минуту вышла старуха. Неопрятная, с гноящимися глазами и обметанным болячками ртом, она смотрела на нас мертвыми глазами. Долго оставался занавес опущенным на ее лице, но вдруг в глазах блеснула искорка и хлынули слезы.
— Ах, сударыня, — тихо сказала она, — ради всех Христовых мук!
Она даже не позвала нас в дом, чтобы не было скандала. Но ее муж пригласил нас в трактир и угощал чем только мог.
— Дочка-то бесится, что я оженился, да еще потому, что полполя себе оставил, сами понимаете — ей хоть все отдай, все равно доброго слова не дождешься, лучше уж с протянутой рукой ходить. Сама-то мне и не настряпает, и не обстирает, ничего делать не хотела, а женился, так она злится.
Тетя молчала, машинально размачивала рогалик в трактирном жидком кофе и лишь иногда кивала головой.
