– Не спрашивай, как, – говорит Эзра, отделяя мою заляпанную черничным соком футболку от превратившегося в месиво пакета и бросая на резиновый коврик у моих ног. Затем отходит на пару метров и снова наклоняется, чтобы выкинуть рваную упаковку в ближайшую урну у деревянного забора, который ограждает бульвар от пляжа. – Но я ее нашел. Мы у машины.
Нельзя рисовать в уме худшие сценарии и перебирать один за другим варианты развития событий! Нужно хотя бы одеться, чтобы не сидеть тут полуголой. Натягивая через голову футболку Эзры, чувствую, как она цепляется за что-то справа на груди. В поисках причины я оттягиваю край горловины и сразу натыкаюсь взглядом на осьминожку с кривыми зубами, который в каждом из своих восьми щупальцев держит плитку шоколада или леденец. Нашивка на купальнике, которая оторвалась с одного края, перекрутилась и торчит вертикально. Я дергаю за нашивку, чтобы отодрать совсем; нитки с треском рвутся, осьминожек остается в руке, а на его месте всего в паре сантиметров от соска зияет дыра. Да что ж это творится!
Я со вздохом сжимаю нашивку в кулаке.
В восемнадцать лет я временно устроилась учить детей плаванию, поскольку срочно нуждалась в подработке. Логотипом школы плавания был осьминог. У меня куча купальников, угораздило же сегодня выбрать именно этот! Великолепно. Вот какой я предстану перед адвокатами Эзры: растрепанная, с красными глазами, песок во всех местах, и… Я непроизвольно мотаю головой и тут же резко замираю без движения – перед глазами опять все плывет.
Чтобы хоть немного прикрыться, одергиваю подол черной футболки как можно ниже; она достает почти до колен, словно платье.
В ноздри ударяет запах моющих средств. Обычный аромат свежего белья почему-то напоминает мне о доме и странным образом успокаивает. Однако Эзра, который как раз убрал телефон в карман, должно быть, сумел прочесть в моих глазах остаточную панику.
– Ты здесь ни при чем, – произносит он как бы невзначай, глядя при этом куда угодно, только не на меня.
– Ни при чем?
Ну да, я‐то знаю, что я ни при чем! А Эзра откуда узнал? Или его менеджер вычислил, кто дал наводку фотографам?
– Льюис все объяснит. Пойду принесу твои вещи.
С этими словами он оставляет меня в машине, пятится, разворачивается и бежит обратно к морю.
– Ради всего святого, что сотворил с тобой этот парень?
Льюис едва не роняет ботинки, которые держит в руках. Его брюки закатаны, ступни облеплены песком. Брови приподнялись почти до лысины; прежде чем я успеваю что-либо сказать, он опускается на колени перед открытой дверцей машины, чтобы наши глаза были на одном уровне.
Я смущенно ощупываю виски и перекидываю мокрые пряди волос вперед, чтобы замаскировать припухлость. С чего начать? С оправданий или с объяснений? Жаль, нельзя уложить слова в стопку и проговорить все одновременно. Как бутерброд. Первый ломтик хлеба: «простите, что привела фотографов»; второй ломтик хлеба: «подумаешь, синяки, это моя самая незначительная проблема»; и между ними прослойка из вымученных улыбок.
– Аманда, верно?
– Эми, – поправляю его я. «Аманда» больше подходит той, которая держит свою жизнь под контролем. А я сижу в футболке всемирно известного художника, которая мне несоразмерно велика, лицом к лицу с его менеджером и думаю о бутербродах.
– Ты… упала? – тактично спрашивает Льюис.
– Нет, нет, – поспешно отмахиваюсь я и изображаю вялую улыбку, чтобы придать серьезность столь абсурдной ситуации. – Просто… Мяч угодил в голову. – Делаю вид, будто ничего особенного не случилось. Хотя это неправда – у меня выпал из памяти промежуток времени, когда Эзра перетаскивал меня с пляжа в машину.
– Мяч? – Льюис морщит лоб, достает из кармана сложенный носовой платок и протягивает мне. На ткани вышита вычурная монограмма: Л. У.У. – Льюис Уолт Уиттакер, – представляется он, заметив мой интерес к инициалам.
Он жестом намекает, что нужно вытереть щеку, и я машинально повинуюсь. Кожа на виске уже довольно болезненно реагирует на нажим. Конечно, после ягод платок приобретет насыщенный лиловый цвет – пятна не отстирать. Если бы я могла взять свои боли и страхи и раздать по капле на каждого, мир окрасился бы во все цвета радуги. Однако он по-прежнему черно-белый и пустой. Потому что люди не желают ничего видеть и слышать и все меньше стараются понять заботы других.
– Черничный сок, – объясняю я. Если бы повернуть время вспять и заглянуть из кабинета Ричарда в будущее, в текущий момент! Я бы с радостью согласилась еще раз отправиться за решетку, лишь бы сегодняшний день вообще не состоялся.
– Черничный сок? – повторяет Льюис. Очевидно, он совсем сбит с толку.
– Волейбольный мяч угодил мне в голову. А Эзра решил приложить холод. Нашлись только замороженные ягоды.
Льюис несколько мгновений поглядывает на меня недоверчиво и строго спрашивает:
– Ты уверена, что нормально себя чувствуешь?
Я снова улыбаюсь.
