— Командир, час назад наш передовой отряд нос к носу столкнулся с разведкой русских.
— Потери?
— Нет, наши почти все целы. Русские вышли на поляну неожиданно. Они сразу попали под перекрестный огонь.
Мы перестреляли всех этих шакалов, и даже их командир попал к нам в плен.
— Он что, сдался сам? — Шамиль поднял брови.
— Нет, Шамиль, он ранен. Мы взяли его без сознания. Он здесь. Поговоришь с ним или сразу в расход?
— Веди, надо расспросить, где основные силы противника. Вдруг они готовятся взять нас в кольцо. Они стали очень хитрыми в последнее время, эти русские.
Ваха вышел, затем втолкнул в землянку полевого командира молодого бойца в камуфляже болотного цвета типа «Шелест» с непокрытой головой.
Шамиль строго оглядел его с ног до головы.
Скольких плененных врагов он видел за эти четыре года войны. Каждый из них вел себя по-разному: кто-то падал на колени, кто-то рыдал и молил о пощаде, кто-то начинал сдавать своих, хотя его никто не спрашивал. Встречались и настоящие воины: они молча стояли, опустив голову, и ждали своего смертного часа. Таких Шамиль уважал и просил своих людей убить их быстро.
Но никто, никто и никогда из них не смотрел в глаза своему победителю.
Этот командир разведвзвода держал себя совсем по-другому. Он стоял, слегка согнув одну ногу в колене. Правое плечо и левая нога были неумело перевязаны бинтами. Шуршун местами вымазан коричневой глиной и кровью, на берцах комьями прилипла глина. Светлые, немного рыжеватые волосы растрепаны. Видно было, что боль мешает ему сосредоточиться, и все же — он смотрел в глаза Шамиля. Смотрел своими зелеными очами и не отводил взгляда.
— Что смотришь? — усмехнулся бандит. — Не видел никогда?
— Нет, — просто ответил юноша, — только на фотографиях.
— Похож?
— Да, похож.
— Твое звание, подразделение, задачи.
— Лейтенант Иванов. Командир взвода полковой разведки. Больше ничего не скажу.
— Если я захочу — скажешь. Ты же не хочешь, чтобы тебе перерезали горло, как овце.
— Нет, Шамиль, я ничего не скажу. Во-первых: практически ничего не знаю такого, что тебе может быть полезным. А во-вторых: я давал присягу и конечно же понимаю, что в живых ты меня все равно не оставишь.
— Понятливый. Но только я все и так знаю. В то время как ты, словно крот, ползаешь по лесам и ущельям, твои начальники за деньги разболтали все секреты. Я знаю перегруппировку ваших войск, где и когда намечены войсковые операции, где выставлены кордоны и пройдут воинские колонны. Просто я хочу подарить тебе несколько минут жизни.
— Зачем мне они, эти несколько минут, — перебил его Иванов, — если они сделают меня трусом.
Лейтенант продолжал смело смотреть на Шамиля своими зелеными глазами.
— Я хотел попросить тебя об одной услуге, — продолжал он.
— А почему ты решил, что я окажу тебе — своему врагу — какую-то услугу?
— Потому, что она не будет тебе стоить ровным счетом ничего, и еще в память о наших дедах.
— Дедах?
— Да, Шамиль, наши деды воевали против одного и того же врага. Чеченцы и русские хорошие воины, может быть, лучшие в мире, и если война постучится в наши двери — они должны воевать вместе, плечом к плечу против общего врага, как это делали наши деды, побеждая фашизм, наши отцы, выполняя интернациональный долг в Афгане. Они и нам завещали то же самое, но мы не поняли и не услышали, мы наплевали на их наказ.
— Хорошо, о чем ты меня хотел просить? — поморщился Шамиль.
— Мои оба деда воевали в Отечественную, отец был военным летчиком и погиб в Египте, я офицер и воин в третьем поколении, и я прошу тебя, Шамиль, не пожалей для меня пули и не режь горло, как барану.
— Это все?
— Да, это все.
— Ты смелый человек. Как тебя зовут?
— Володей.
— Я выполню твою просьбу, Володя. Только у меня к тебе есть предложение: сам знаешь, как нелегко сейчас найти хорошего воина. И эти, — Шамиль махнул рукой в сторону, — стоит только эмиссарам не привезти вовремя денег, они разбегаются по горам, как крысы. Переходи на мою сторону, лейтенант. Поступишь в мой отряд — сделаю тебя полковником. Будешь командовать разведкой и получать приличные деньги, вчетверо больше, чем платило тебе твое командование.
— Нет, Шамиль, я говорил тебе, что давал присягу…
— Присяга — это слова…
— Не всегда. Кроме того, мне пришлось бы принять ислам.
— И что тебя в этом останавливает? Станешь нашим братом, перестанешь быть неверным!
— Я родился неверным. Все мои предки были православными. Я не считаю себя умнее или правильнее их. И колокольный перезвон, и треск восковых свечей, и запах ладана — все мое, и без этого нет жизни для меня.
Самое страшное — предать память своих отцов. Да и нужен ли тебе такой брат, который мечется и с легкостью меняет религию, друзей и Родину? Предав один раз, он предаст и в другой. Я не хочу умирать трусом и предателем. Как ты думаешь, не это ли самое страшное?
