Казалось, получив отставку, Шмидт может ехать в милую его сердцу Одессу и опять наниматься в торговый флот. Но не тут-то было! Едва подписывается приказ об увольнении, Шмидт начинает активно выступать на севастопольских митингах, обличая реакционную сущность царизма. Делает он это весьма экспансивно, не жалея себя. Так, на митинге 25 октября со Шмидтом во время речи случается психический приступ, а следующий за ним оратор некто Орловский даже падает в обморок... После очередного митинга Шмидта арестовывают. Тут уже Чухнин ничего не может поделать, так как Шмидтом занялась жандармерия. Отставного лейтенанта сажают в тюрьму. Оттуда он пишет одно за другим воззвания на волю. Теперь Шмидт не просто какой-то отставной лейтенант, он мученик за свободу! “Мученика” сразу же избирают пожизненным депутатом Севастопольского городского совета, где в то время всем заправляют эсеры. Казалось бы, что быть избранным пожизненным депутатом — великая честь и избранный должен бы был признателен городу, его избравшему. Увы, у Шмидта ко всему свое специфическое отношение. А потому Шмидт обращается к Севастополю с “горькими словами проклятья”, обзывает “местом, где господствуют одни предатели, шпионы и опричники...” Удивительное отношение к месту подвига своих родителей!
Чтобы не нагнетать и без того накаленную обстановку в городе, Шмидта в конце концов выпускают из тюрьмы под обещание о его немедленном отъезде из Севастополя. Шмидт, разумеется, обещает, но, выйдя за ворота, об обещании сразу же забывает. А спустя еще несколько дней он внезапно объявляется на крейсере “Очаков” и встает во главе восстания. Этот поступок Шмидта историки пытаются представить как акт некой жертвенности, мол, лейтенант знал, чем все кончится, но не мог не внять мольбам матросов, просивших его принять команду над крейсером. Матросы, мол, пришли к нему толпой и умоляли командовать ими, потому что только он, лейтенант Шмидт, мог их спасти! Эта версия известна нам только из рассказа самого Петра Шмидта, однако сразу же была принята всеми на веру. При этом весьма странно, что остальные участники восстания почему-то этот весьма немаловажный момент упорно обходят стороной.
Думается, что на самом деле все обстояло несколько иначе. Дело в том, что к моменту появления Шмидта на “Очакове” еще ничего не было решено. Никто еще не знал, за кем пойдут экипажи Севастопольской эскадры и солдаты гарнизона. Шанс на успех восстания был достаточно велик. К восставшему “Очакову” уже присоединилось несколько кораблей, да и на остальных команды волновались. То, что не удалось впоследствии переманить на свою сторону большую часть флота, вина прежде всего самого Шмидта. Интересно, каким было психическое состояние Шмидта в момент восстания. Вот свидетельство сына Шмидта Евгения: “...Папа вышел из кабинета с лицом безумным. Глаза были стеклянные, и у него вырывался негодующий смех. Он говорил, что все рушится и что надо непременно спасти казармы и “Очаков”.
Не намного отличаются от воспоминаний сына и строки Бориса Пастернака из все той же героической поэмы “Лейтенант Шмидт”. Такова ж сила искусства, что, несмотря на явное стремление идеализировать своего главного героя, Пастернак пишет правду. Вот как описывает поэт, к примеру, сборы “красного лейтенанта” на “Очаков”:
“Мне тридцать восемь лет. Я сед,
Не обернешься, глядь — кондрашка”.
И с этим об пол хлоп портлед,
Продернув ремешки сквозь пряжки.
И на карачках под диван,
Потом от чемодана к шкапу... —
Любовь, горячка, караван
Вещей, переселенных на пол.
..............................................
— Чухнин! Чухнин?
Погромщик бесноватый!
Виновник всей брехни!
Разоружать суда?
Нет, клеветник,
Палач,
Инсинуатор,
Я научу тебя, отродье ката,
Отличать от правых виноватых!
Я, Черноморский флот, холоп и раб,
Забью тебе, как кляп, как клепку в глотку. —
И мигом ока двери комнаты в разлет.
Буфет, стаканы, скатерть...
Что ж, Пастернак, возможно, сам того не желая, нарисовал весьма яркую картину сборов на войну “красного лейтенанта” с истерикой, битьем посуды и потоком самых грязных ругательств. Но из песни, как говорится, слова не выкинешь!
А вот еще свидетельство, на этот раз одного из активнейших участников восстания, члена социал-демократической организации Севастополя Ивана Вороницына: “...Не последовавшее после освобождения арестованных присоединение эскадры лишило Шмидта всякой энергии. С ним сделался припадок, и он уже ничего не мог предпринять...”
