Дэниел посмотрел на нее. Каким-то образом они отдалились от толпы и уединились в уголке. Ее рука лежала на его груди, ладонь через ткань рубашки казалась прохладной. Он знал, что если посмотрит ей в лицо, то встретит ответный взгляд, приглашающий к поцелую. Она предлагала пойти домой и заняться сексом.
В другой жизни, лет десять назад… лет пять назад! О, да что там, даже в прошлом году – он бы согласился. Он бы отвез ее домой, занялся сексом, а после пригласил бы на несколько свиданий. Оба старались бы поладить друг с другом, даже если бы не очень хотели. Но после смерти отца Дэниел понял: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на людей, которые не сводят тебя с ума.
– Извини… – произнес он, снимая руку с ее плеч. – Я…
Девушка вроде бы расстроилась, но, кажется, сдаваться не собиралась.
– У тебя есть подружка?
– Нет, – ответил Дэниел.
– Потому что я не болтаю о своих похождениях, – продолжила девушка, снова приблизившись к нему и положив руки на его грудь. Дэниел не был настолько пьян, чтобы не заметить, как приятно ему ее прикосновение, однако отстранил ее руки.
– Мне жаль, – твердо сказал он, и девушка, надо отдать ей должное, просто пожала плечами и удалилась.
Дома, в одинокой постели и с бутылкой воды на прикроватном столике, Дэниел, против своей воли, минут с семь слушал толчки и стоны, доносившиеся из комнаты Лоренцо. Потом все наконец прекратилось, и кто-то вышел, чтобы отлить, оставив дверь уборной приоткрытой (это стало ясно из-за эха). Ночью Дэниел спал плохо, а когда наконец удалось заснуть, в странном сне ему привиделось, что он стал осьминогом. В каждом щупальце у него что-то было, но он хотел поднять какую-то книгу, однако не мог, потому что в таком случае пришлось бы что-нибудь бросить. А он не желал ничего бросать. Во сне, будучи осьминогом, он так расстроился из-за необходимости отпустить что-то, чтобы поднять то, на что отчаянно хотелось посмотреть, что он проснулся в поту, задыхаясь и чувствуя горечь.
Дэниелу стало жаль, что рядом в постели никого нет. Жаль, что рядом нет лучшей подруги, с которой у них на пальцах были бы кольца, и что они не в доме, который сняли бы вместе.
Дэниел хотел то, что было у его родителей. Так ужасно сильно хотел. И не с кем-нибудь.
Он хотел этого с любовью всей своей жизни.
Весь день Надю не покидало чувство, будто что-то не так. Словно какая-то зловещая тяжесть давила на нее, и из-за тревожности она не раз срывалась в лаборатории.
– Извини, – сказала она ассистенту, обнаружив, что теряет терпение, переделывая неподдающийся участок кода, который транслировался неверно на язык, на котором они работали. – А вообще, знаешь что? Понимаю, что у нас все сроки горят, но давай-ка устроим перерыв. Двадцать минут. Вернусь с пирожным.
Надя схватила телефон и вышла из офиса, направившись на рынок, где располагалась вторая в городе любимая ее пекарня. Первая любимая пекарня находилась на Черч-стрит в Сток Ньюингтон, ниже по дороге к ее дому. Если прийти в нужное время суток, можно ухватить целую четверть полноразмерного красного бархатного торта с оптимальным количеством глазури и чаем, чтобы запить его. Но когда глазури хотелось не так сильно, Надя предпочитала печенье из второй кондитерской, шеф которой вдохновлялся Нью-Йоркской пекарней «Левейн». Рецептуру их печенья разработал олимпийский пловец, которому требовалось получить так много калорий, насколько это возможно, в минимальный срок. Печенье получалось такое плотное, жирненькое, обильно сдобренное шоколадной крошкой, просто пальчики оближешь – и казалось, насытиться им невозможно. Стоили они по шесть фунтов за штуку и были недостаточно большими за такую цену, поэтому Надя покупала их не очень часто.
Обычно она во всем потакала себе в период перед… а! Надя установила на телефон приложение для отслеживания цикла, и согласно графику, у нее скоро начнутся месячные. Ага. Выпрыгнувшее окошко сообщало, что первый день будет уже завтра, и внезапно плохое настроение, вспыльчивость, желание сжечь весь проклятый мир дотла и необходимость поглотить несчетное количество калорий обрели смысл.
