Мы тоже заглянули на кладбище и зависли там на целый час. Ясна вообще любила кладбища. Она выискивала там имена. Мертвые кладбищенские имена для своих рассказов. Она сбегала от реальности – от нас – в свои вымышленные миры. Нам в них был закрыт доступ, хотя и мистически обещан мне по окончанию ее дней. Петя ревновал ее к этим мирам гораздо острее, чем я. Однажды он все же стащил блокнот, но не смог разобрать ее почерка. Ясна не разговаривала с ним сутки.
Как-то днем, в самый зной, Рыбка сидела у куста черной смородины и собирала в миску ягоды. На ней был только купальник, волосы убраны наверх. В раскосых солнечных очках она напоминала девицу с плакатов в стиле пин-ап. Я дотянулся до фотоаппарата, запечатлел ее у куста смородины и перевел взгляд на Воронцова. Монотонно, в такт какому-то раскаленному ритму, он заносил топор и издавал им гулкий звук – это был низкий крик деревянного пенька в миг его расщепления. По белому телу древоубийцы стекал пот. Кудри слиплись, превратившись в блестящих влажных червяков, и, когда он убирал их со лба рукой, лицо его виделось непривычно открыто: читались жесткие, в разлет брови и трагичная складка между ними, появлявшаяся тогда, когда он замахивался.
Я лежал на выцветшей циновке и смотрел сначала на Ясну, а теперь на Петю, на его спину, на руки, сжимавшие древко топора, и сосредоточенное лицо. Живое воплощение врубелевского демона. Юноша с полотен Караваджо? Теперь почему-то нет. Наверное, я просто уже слишком много про него знал.
Я представил его маленьким пацаном: он был один на один со своей тяжелой недетской тайной, окруженный противным смехом, – я такой слышал когда-то в телефонной трубке.
– Петя, у тебя обгорит спина! – крикнула Ясна. – Надень майку.
Он бросил топор на землю, подошел к ней, опустился на колени, оглянулся – нет ли поблизости моих родственников – и несколько раз поцеловал ее. Некоторое время они шептались, потом Петя зачерпнул из миски горсть смородины и запихнул себе в рот.
– Что ты делаешь! Я же целый час уже собираю!
Он рассмеялся и побежал от нее ко мне.
– Ну и что ты так смотришь на меня все время? – сказал он, очевидно заметив, что я пристально его разглядывал, когда он колол дрова.
Было жарко. Шумел лес. Меня разморило, реальность стала расплываться. Казалось, что Воронцов нагибается ко мне. Я полулежал, упершись локтями в циновку. Вдруг запахло черной смородиной, и он, коснувшись мокрыми волосами моего лица, прижался прохладными губами к моему рту. В ту же секунду разрушилась хрустальная, знойная пелена, окутывавшая сознание.
– Ты что?!
– Я подумал… – начал он, отстранившись и сделав растерянные глаза.
– Что ты подумал? Что ты вообще делаешь! – У меня заколотилось сердце, и хотя я старался изображать ярость, я не был зол на самом деле – больше напуган.
– Что у вас случилось? – Ясна подошла к нам.
– Этот педик вздумал… фу, блин, спроси у него сама! – выкрикнул я, встал и ушел в дом, оставив их вдвоем.
Ярославна пришла за мной минут через десять.
– Ну все, Игорь, пойдем. Не дуйся.
– Не дуйся? Ясна, ты что, с ним заодно?
А, ну да. Мы же все заодно. Но подожди, Рыбка, я еще поизображаю гнев.
– Он меня почти поцеловал!
– Я знаю. Но он больше не будет, мы с ним договорились. Он просто так развлекается, ты же знаешь. Ничего серьезного.
– Вы сведете меня с ума, оба, – прошипел я.
– Ты уже давно сошел с ума, не льсти себе, – засмеялась Ясна.
Позвонила Марина, и мне пришлось ехать на ближайшую железнодорожную станцию встречать ее. Этим же вечером мы пошли на костер: я, Воронцов, Ясна, Маринка и трое соседских пацанов. Естественно, при них Ясна была только моей, и мы болтали с ней с каким-то особым доверием друг к другу. Воронцов был молчаливее обычного, хотя вряд ли его можно было назвать обиженным.
Сквозь огромное пламя я глядел на его лицо и чувствовал себя никчемной маленькой точечкой в огромной, черной-пречерной картине вселенной. Деревенские парни разговаривали матом, ржали, как гиены из мультфильма, и, не стесняясь присутствия девушек, рыгали. Благодаря им я ощущал себя не только ничтожной пылинкой в картине мира, но и крайне воспитанным человеком. Ваш вежливый супергерой.
Все случилось на следующий день, на закате. Бабушка отправила нас на другой конец поселка к тетке за козьим молоком. Похожие на яичницу-глазунью ромашки терлись выпуклыми оранжевыми головками и проеденными лепестками о Яснины загорелые коленки. Она расталкивала их, продирая ноги сквозь заросли полевого травостоя.
– Петь, молока.
Ясна взяла у него банку и открыла. Закатное солнце светило прямо ей в затылок, окружая голову ореолом красных светящихся волосков.
– Фу, как вы можете, – кривил морду Воронцов. – Оно такое противное.
– Оно же парное. Неужели ты не любишь парное молоко? Петя, ты хоть его пробовал?
– Нет, я же говорю, оно противное.
– Ты не пробовал! Откуда тебе знать, что оно противное? Терпеть не могу, когда так говорят!
– Думаешь, я не могу представить, какое оно? – усмехнулся Петя.
– Попробуй. – Она протянула ему банку. – Сейчас же.
– Нет, Ясна, ни за что! – Он отшатнулся.
