– Ну… – Любопытство в подобных делах и вправду проявлять не пристало, Плешке вдруг почудилось, что знает Шрам. И про старого лорда, и про собственные Плешкины надежды раз и навсегда развязаться с этакой жизнью, и про страх, от которого кисти ломит не хуже, чем на дыбе. – Если тебя повяжут, то моей голове на плахе быть.
Он надеялся, что причина покажется достаточно веской.
– Ничего. Тебе за риск платят.
Не поверили…
– Людям раздадим… людям надо просвещаться. – Шрам захохотал и, вытащив из-за пазухи свиток, кинул на стол. – Вот тебе. Надо сделать двадцать тысяч… для начала.
Плешка развернул свиток.
– Читай-читай. Думай. Смотри. Лучше с нами быть, чем с этими…
Нет, конечно, Шрам сказал это просто так, без двойного умысла, иначе бы не золотом – сталью рассчитались за услугу. И Плешка вернулся к свитку, озаглавленному «Слово о правах и свободах человека».{25}
…Люди рождаются свободными и равными в правах…
Это не походило на все то, что он печатал прежде.
…Народ является источником любой власти. И никто не вправе требовать себе власти над самим народом…
– Нравится? – поинтересовался Шрам.
Нет. Слишком опасно, потому как этим словам легко поверить, но Плешка опасался и думать о том, к чему приведет подобная вера.
…Закон есть выражение воли народа, и каждый имеет право участвовать в его создании. Закон един для всех, и все люди, вне зависимости от сословия или достатка, равны перед ним.
– Сколько времени тебе понадобится?
– Много. Двадцать тысяч – это… Надо шрифты чинить и… оттиски тоже… машины вот… они могут целый день, но надо… – Плешка понял, что ему не уйти от ответа. Сказал первое, что в голову пришло: – Месяц…
– Ну… месяц нас вполне устроит. – Шрам поднял руки. – Работай, мастер. И будет тебе счастье.
Рожденные равными, люди занимают посты и публичные должности сообразно собственным добродетелям и способностям. Всякий же, кто выступает против воли народа, является его врагом. И только уничтожив врага, народ обретет истинную свободу…
Тем же вечером Плешка выйдет из полузаброшеного рыбацкого домика, где человек случайный, не знающий о глубоких подвалах, не найдет ничего, помимо паутины и крыс. Он направится в столь же неприметный бордель и передаст копию свитка мальчишке вместе с запиской.
Ответ придет под утро: Плешке надлежит продолжить работу.
Синие плащи будут готовы принять и груз и тех, кто за ним явится.
Вот только опоздают.
Тому, кто говорил о свободе, хватит и половины от заказа.
Аль-Хайрам ушел, сказав напоследок:
– Смотри, ревностью и ее и себя обжечь недолго.
– Я не…
Ложь. И Аль-Хайрам отвечает смехом. Ашшарцы вообще готовы смеяться по любому поводу, и раньше эта их привычка казалась Урфину забавной, как и многие другие.
Встреча с самого начала была ошибкой. С первого взгляда, который Аль-Хайрам на девочку бросил. Оценивающего. Внимательного. Такого, который отметил и волосы, убранные под сетку, и тонкую шею с голубоватой нитью вены. Крохотное приоткрытое ушко и нежный изгиб плеча. Тень под ключицей. И мягкий абрис груди. Ткань платья показалась вдруг вызывающе тонкой. А еще вырез… неосторожное движение, и платье опустится чуть ниже, приоткрывая белое плечико.
Аль-Хайрам не отказывал себе в удовольствии смотреть.
И говорил, говорил… Урфин знал, чем эти рассказы заканчиваются, но девочку свою он отдавать не намерен. Именно так. Его. И отдавать не намерен.
Эта мысль, разделенная надвое, но цельная своей сутью, успокоила.
И Аль-Хайрам, несмотря на веселье, все понял верно.
– Я… – после ухода гостя Тисса поникла, – все сделала не так, да?
– Ты все сделала так.
Она больше не сжимается в комок от прикосновения. И позволяет себя обнять, выдыхая с явным облегчением. Ей было страшно оступиться, нарушить очередное нерушимое правило, которые пришлось нарушать, потому что ашшарские правила местным не соответствуют.
Тоже следовало бы подумать.
– Дедушка говорил, что ашшарцы очень обидчивые. И мстительные.
– Это для чужаков.
Аль-Хайрам давно уже среди тех немногих людей, которых Урфин готов считать почти своими. Но не настолько своими, чтобы повторять нынешний не самый удачный опыт.
– Есть люди, с которыми мне приходится вести дела.
Она не стала возражать против возвращения к столу. И послушно опустилась на подушки.
– И когда я принимаю их согласно обычаям их страны, то проявляю уважение. Это ценят. Ложись. Боишься?
– Нет.
– Ты можешь уйти. Если хочешь.
И наверное, для обоих будет лучше, если она уйдет. Вот только упрямства в ней ничуть не меньше, чем любопытства.
– Нет, – отвечает Тисса. – Чем я вас накормила?
Взгляд внимательный, изучающий. И читается в нем, что Урфин сам виноват, что в принципе верно.
– Перцем. Трех сортов.
Он это надолго запомнит. Даже свежие шрамы от такого угощения болеть перестали.
– Все хорошо. – Она не прячется от прикосновения, но пытается взглядом следить за пальцами, которые описывают полукруг по щеке, касаются уха – серег девочка не носит. Не хочет? Или у нее нет?
Конечно, откуда у нее серьги…
По жилке на шее, прислушиваясь к пульсу, который учащается.
