Сержант не стал повторять вопрос. Сволочь! Гад! Тварь… да Меррон и в детстве не пороли! А он… при Летти! Она терпела, стиснув зубы, считая удары, чтобы за каждый расплатиться.
И слезы – это от злости.
– Упрямая. – Сдался он первым. И хватку ослабил, позволяя Меррон сползти с колен.
Руки, значит, нежные… палач. Как есть палач.
Она поднялась, кое-как разгладила юбку, дурацкую, с лентами и бантами.
– Две-три сигареты. – Сержант и не подумал помочь, хотя Меррон не приняла бы помощи, – и ты уже не можешь без них обходиться. Десять-двадцать, и теряешь способность рассуждать здраво. Ты становишься куклой. А куклы долго не живут. Кто дал тебе эту гадость?
Лжет. Понял, что силой Меррон не сломить. Но она не дура… и не предаст тех, кто ей доверился.
Сержант поднялся. И Меррон отпрянула. Она не хотела на него смотреть, но смотрела почему-то только на руку. А где ремень?
Должен быть ремень. Он всегда был. И так еще покачивался при каждом шаге.
Дохлая змея.
Меррон с детства ненавидела змей…
…и что-то еще, чего не должна вспоминать…
Но несуществующий ремень качается, и… и колени сами подогнулись. Кто-то другой внутри Меррон заставил ее сесть, сжаться в комок и прикрыть голову руками. Она знала, что так безопасней.
Если по рукам… и только бы не пряжкой. От пряжки дольше болит.
– Меррон…
Голос издалека. Если сидеть тихо-тихо, то ее не найдут. Всегда находил. Но вдруг повезет.
– Меррон, вставай… это я. Я больше тебя не трону, слышишь?
Ложь. Но подняться заставляют. Держат крепко. Гладят. Слезы вытирают. Откуда? Меррон никогда не плакала… и не будет. Что он с ней сделал? Или это из-за сигареты?
Меррон не будет курить.
– И правильно. Умница. А теперь скажи мне, кто тебя обидел?
Нельзя. Никому нельзя ничего говорить. Будет хуже. Этому – особенно. Он палач. И предатель. Меррон ему верить начала, а он – предатель…
И просто сволочь.
– Конечно. И еще какая. Но со временем привыкнешь. Где твоя комната? Сейчас ты ляжешь спать и…
Нельзя! Нельзя спать в кровати! Только когда он уезжает, а в другое время – прятаться. В шкафу вот хорошо. А лучше – на чердаке. Конюшня – безопаснее всего. Лошади предупреждают, когда он идет. Лошади умные.
– Конечно, – соглашается Сержант. – Умнее некоторых женщин будут. Закрывай глаза. Я здесь.
– А он?
– А его нет.
– Он придет.
– Тогда я его убью.
Меррон ему не поверила, но появилась тетя, и все стало хорошо. Тетя никому не позволит тронуть Меррон, она ведь обещала.
Очнулась Меррон в постели. Было утро, и пахло горячим шоколадом. Ворковала Бетти, как-то очень жизнерадостно, но взгляд упорно отводила. Это что, выходит, Меррон вчера в обморок грохнулась?
– Тебе стоит отдохнуть, дорогая, – сказала Бетти.
Ну уж нет, целого дня в постели Меррон не выдержит! И вообще чувствует она себя превосходно. Тетя, конечно, не поверила, но отговаривать не стала. И платье самой позволила выбрать.
Странно как…
А Сержант, конечно, гад. Меррон ему каждый шлепок припомнит, нечего с ней, как с ребенком… Впрочем, когда в салоне предложили сигарету, Меррон посмотрела на сестер и отказалась.
Дело не в Сержанте, просто свободный человек свободен оставаться в своем уме.
Со временем все будет хорошо. А вот с нами всякое может случиться.{33}
исса знала, каким будет приговор, но все равно, услышав его, произнесенный спокойным, равнодушным голосом, будто и не человек говорил, упала бы. Урфин не позволил.
– Верь мне. – Этот шепот потонул в гуле голосов. Люди, позабыв о том, где находятся, спешили обсудить новость.
Тиссу Дохерти казнят.
Она виновна в убийстве. И, несмотря на смягчающие обстоятельства, должна умереть.
Закон суров.
Жалеют ее? Тисса не знала. Вряд ли. Она ведь убийца. И пыталась очернить память де Монфора, которого многие любили. Урфин сказал, что похороны были многолюдными и саван укрыли лепестки роз. Кажется, кто-то сочинил балладу о несчастном рыцаре и коварной возлюбленной…
В балладах нет ни слова правды.
– Родная, ты идти можешь?
Может.
– Давай лучше я? – Урфин готов в очередной раз бросить вызов им всем, не понимая, что именно этого и ждут.
– Я сама. Пожалуйста.
Его рука – надежная опора, которой достаточно, чтобы Тисса прошла мимо лорда-канцлера. Он кланяется, глядя с такой ненавистью, словно Тисса не оправдала каких-то скрытых его надежд. О да, ей следовало плакать и молить о пощаде.
Не дождутся!
Она найдет силы улыбаться.
Леди Лоу в черном наряде – строгий траур ей к лицу.
Леди Амелии, которая смотрит свысока, думая, что доказала собственное превосходство. А возможно, расчистила себе путь к цели. Ее взгляд легко прочесть, и Тисса удивляется, почему не делала этого раньше.
Людям, которые подаются вперед, желая разглядеть ее.
Казнь будет закрытой, к вящему их огорчению. И значит, сегодня последний шанс увидеть преступницу. Они вернутся домой и будут рассказывать о том, как Тисса улыбалась. Значит, не раскаивалась. Не сожалела.
А может, просто обезумела?
