Как и все новые общества, СССР рождался в потоке насилия и крови — иначе не бывает. Более того, те, кто творил революцию и гражданскую войну, ни о каком СССР как форме бытия исторической России думать не думали. Россию, мягко говоря, они не любили. Россия их вообще не интересовала: левые глобалисты — Ленин и ленинцы с их германским поворотом, Троцкий и троцкисты с их поворотом на США и Великобританию — грезили Земшарной республикой. А потому советская история 1920-х — середины 1930-х гг. — это разгул русофобии, повторившийся во внешне смягчённом варианте в 1990-е гг. И Сталин до середины 1930-х гг. был не тем Сталиным, который под давлением обстоятельств (борьба за власть, приближающаяся война с гитлеровской Германией) совершил во второй половине 1930-х гг. национальный, патриотический, имперский поворот. Ещё в июле 1930 г. в докладе на XVI съезде ВКП(б) Сталин говорил о том, что главная опасность — великорусский шовинизм. Правда, при этом, в отличие от многих, он призывал к борьбе и с нерусскими формами шовинизма и национализма. Тем не менее акценты очевидны. И вдруг — поворот 1935–1937 гг., который изменил ситуацию и вытравил многое из наследия левого глобализма — «как причудливо тасуется колода» (М. Булгаков). Однако родимые пятна остались — и немалые.
Родимым пятном левого глобализма на всю советскую историю ляжет однобокая, в конечном счёте оказавшаяся провальной национальная политика ВКП(б)/КПСС, которая поднимала окраины за счёт русских, РСФСР (и Белоруссии). Именно здесь, в отличие от всех окраин, советскость органично ляжет на русский национальный характер. В других республиках советскость, во-первых, парадоксальным образом будет работать не на интернационализм, а на национализм, который со временем довольно быстро превратился в русофобию, в чёрную неблагодарность и русским, и социализму (напомню: в республиках перестройка и то, что за ней последовало, развивалось не столько под антисоветскими, сколько под антирусскими лозунгами). Во-вторых, значительная часть населения, особенно в Закавказье и Средней Азии, ощущала советскость как обязанность русских «тащить воз» — бремя русского человека оказывалось бременем белого человека наоборот. Другое дело, что русские героической эпохи социализма (1930-1950-е гг.) считали своим долгом помочь слабым мира сего как в СССР, так и за его рубежами и делали это вовсе не из-под палки. Огрехи, мягко говоря, национальной политики партии это, однако, не отменяет.
Но это лишь одна сторона дела. Есть и другие. Только со-ветскость — советский социалистический строй, его организация — обеспечила победу в войне. Да, сам Сталин признал, что советские люди бились не столько за социализм и за Сталина, сколько за Родину. Но ведь бились-то они, будучи организованными в советскую социалистическую систему в её сталинском варианте, используя её как организационное оружие. В войне победил не просто русский народ, а народ, организованный определённым системным образом — советским. В своём знаменитом тосте на кремлёвском приёме 24 мая 1945 г. Сталин определил русских как «выдающуюся нацию», как «руководящую силу Советского Союза среди всех народов нашей страны». В то же время без СССР как организационной формы исторической России и русский народ в войне не победил бы. Достаточно вспомнить Русско-японскую войну 1904-1905 гг. и Первую мировую войну, чтобы ситуация стала предельно ясной.
Самодержавная Россия к концу XIX в. зашла в исторический тупик: закупорка социальных сосудов, по сути, блокировала развитие. Неслучайно М.О. Меньшиков в самом начале XX в. писал о необходимости для России «смены энергий», иначе она превратится в колонию или полуколонию Запада. И действительно, если бы энергии не сменились, то февраль 1917 г. стал бы уже тогда началом 1991 г. Революция разрушила классовые барьеры и тем самым высвободила колоссальную, копившуюся как минимум более столетия социальную энергию низов, масс. Энергия эта сначала была разрушительной, большевики не контролировали социальный атомный взрыв, которому поспособствовал «гиперболоид инженера Ленина» — партия профессиональных революционеров, ставшая мощным организационным оружием. Но взрыв был мощнее, и потому большевики лишь следовали за его результатами в ходе гражданской войны.