Ещё более усиливает «эффект Матфея» в ковидном и будет усиливать в постковидном мире такой фактор, как неравенство в образовании. Оно, в свою очередь, определяет занятость, которую может обеспечить. В начале XXI в., подчёркивает Ф. Закариа, представители верхнего 1 % имеют в 77 раз больше возможностей отправить сына или дочь в Университет Лиги Плюща или другие элитарные вузы, чем те, кто относится к нижним 20 %. Образование — это вид вложений, а, как показал Тома Пикети, доход от вложений (investment income) растёт быстрее, чем зарплаты — именно на эту форму дохода обречены те, кто малообразован. Если учесть, что всё большую часть работы, которую традиционно выполняли синие воротнички и часть белых воротничков, будут выполнять роботы, а более квалифицированную работу этот сегмент рабочей силы получить не сможет из-за недостаточного уровня образования, то становится ясно: всё более растущее неравенство — реальность постковидной фазы посткапита-листического мира. Достаточно взглянуть на цифры: в США в мае 2020 г. уровень безработицы достиг 14,7 %, работы лишились 20 млн американцев. В США уже сейчас доходы лиц с высшим образованием в 3,7 раза выше тех, у кого за плечами лишь школа. Кстати, за Трампа в США и за Брексит в Великобритании голосовали вторые, а за Клинтон и против Брексит — первые; «жёлтые жилеты» во Франции — это тоже в основном вторые.
Рабочим в постиндустриальном мире Закариа шансов не оставляет: они утрачивают все плюсы (premium), которые имели раньше. Против них работают и налоговые системы Запада, которые неизмеримо больше благоприятствуют капиталу и богатству, чем труду и бедности. Джекоб Хекер и Пол Пирсон называют это «плутократическим популизмом». Во время COVID, вынужден признать Закариа, беднота ясно увидела, как система — рыночное общество, а не просто рыночная экономика — работает против неё.
Шваб тоже не может отрицать, что степень риска, которой подвержены различные классы, различна: бедняки во время пандемии не могут позволить себе сидеть дома, обеспечивая детям дистанционное образование. В сфере услуг 75 % работников могут работать удалённо, тогда как в сфере промышленности — на порядки меньше, например, в пищевой промышленности это 3 %. Поэтому финальный вывод давосца неутешителен: социальное неравенство в постпандемиче-ском мире, скорее всего, усилится, но, возможно, ситуация изменится, поскольку недовольных будет много и, возможно, власти пойдут им навстречу. Впрочем, как признаёт сам Шваб, история учит, что «этот оптимистический сценарий маловероятен без предшествующих этому широкомасштабных социальных беспорядков».
Из всего этого ясно: 1) с учётом картины, которую рисует Шваб, неравенство при посткапитализме усилится навсегда;
2) ситуация может измениться только в результате широкомасштабной борьбы нижних и средних групп общества. И, действительно, им ничего другого не остаётся. Один ныне не популярный деятель так обращался к работягам: «Рабочий, тебя пять тысяч лет обманывают те, у кого в руках власть и знания. Что можешь противопоставить им ты, бедный и необразованный? Бей их в морду». И действительно, гнев обездоленных — мощная сила. Как писал Б. Мур, революции возникают не из победного крика восходящих классов, а из предсмертного рёва тех классов, над которыми вот-вот сомкнётся волна прогресса — буржуазного. Постбуржуаз-ный прогресс a la Шваб — из серии ежилецевского вопроса: «Если людоеды начинают пользоваться вилками и ножами — это прогресс?» Штука потяжелее, чем буржуазный. Там была хоть какая-то, пусть и раздутая пропагандой, социальная, классовая мобильность. В случае пандемии и мира, который создаётся с её помощью, даже Шваб вынужден признать: здесь мечта о классовой мобильности уничтожается как между странами, так и внутри отдельных стран. И если у богатых есть накопленный «социальный жирок», то бедных пандемия и локдаун подводят к последней черте — по Высоцкому: «если хилый — сразу в гроб».
