Ивины отец и мать недоумённо поглядели друг на друга. И не сговариваясь более, все четверо — родители, Мари, Оленька — высыпали на мороз. На крыльце сегодня не мели — на снегу пухло лежали прямоугольники света да синели выдавленные Облаковым следы. Сам Облаков, всё так же обнимая локтем фуражку, стоял к ним спиной. Снежные иглы невесомо ложились в его завитые волосы, на бобровый воротник шинели. Облаков глядел на тесную от снега аллею. На двойной след полозьев. На возок, который увозил Бурмина. Фонарь экипажа качался — казалось, моргает глаз.
Возок взвизгнул полозьями, свернул на дорогу, и оранжевый глаз пропал.
— Однако, — процедила графиня, — есть же границы.
Облачко из её рта тут же растаяло. Граф моргал:
— Как же это понимать… дружочек… я всё могу понять, война, ранение, тяжёлое, но…
Мари держала себя за плечи, они тряслись, должно быть, от мороза.
Облаков повернулся. Он старательно глядел не на неё, а на графа:
— Доверьте мне эту миссию. Я наведу мост.
— Тебе не стоило подавать ей ложную надежду. — Бурмин стоял у заледеневшего тусклого окна, заложив руки за спину.
— Но послушай…
Облаков не знал, что сказать. Ему было жарко, мысли плавились. Свет в комнате резал глаза. За шёлковыми каскадами штор повизгивала метель, липко стучал в стекла снег. Хотелось зачерпнуть его пригоршней и пожевать. А ещё лучше — приложить к горящему лицу. «Не грипп ли?» — тупо соображал Облаков. Он забыл, что хотел сказать. Слизнул нижней губой пот, выступавший на верхней. Шарф, стиснутый высоким воротом, казалось, набух от жаркой влаги и покусывал шею, щёки. Хотелось невозможного: почесать в бакенбардах. Чесался нос, чесались глаза. Зудело под мышками. Облакову казалось, что сам он весь как-то набух и зудел от жара. Попробовал отвернуться — не глядеть на пылающий канделябр, тут же попал на лампу, зажмурился. Отворачиваться было некуда. Свечи горели повсюду. На столах, на старинном кабинете, на стенах. В напольных канделябрах. В старой люстре с хрустальными серьгами. Отражались в стёклах, в зеркалах.
Зачем столько свечей?
Облаков не выдержал — как бы невзначай прошёлся рукой по взмокшему лбу. Что-то было не так. С домом, с хозяином, с ним самим. «Наверное, заболеваю», — подумал.
— Так что ты хотел сказать? — оборотился Бурмин.
Он, напротив, не выказывал никакого неудобства. Ни от яркого света, ни от душного выгоревшего воздуха. «Как ему не мешает? Странное с ним что-то. И дом какой-то… странный», — тупо клеил мысли Облаков. Не получалось. «Заболеваю — несомненно. Грипп. Наверное, грипп».
— Ты никак бал решил задать, — попробовал пошутить. — Свечи повсюду.
Бурмин посмотрел на его лоб. Словно нехотя, отчётливо ответил:
— Нет. Я не даю. Бал.
— Не помню, был ты или нет, когда у английского посланника раз давали — такая оказия вышла, — принялся Облаков неожиданно для себя рассказывать. — Где они такие свечи только взяли, с люстр просто страшно капало. Дождь настоящий. На причёски, на лысины, дамам на плечи. И не только на плечи. У мадам Кутайсовой особенно, помнишь, такой бюст… Вообрази! Тогда… Извини. Я хотел сказать. Как старый твой друг, я понимаю…
Бурмин усмехнулся:
— Не думаю.
Облаков проехался по лбу шитым форменным рукавом, не промокнул, только поцарапал. От жары он уже не соображал толком, что говорит, делает. Хотелось быстрее с этим кончить, посрезав углы:
— А ты подумай! Ты ломаешь жизнь.
Бурмин глянул удивлённо и зло, быстро подошёл к секретеру, отпер и поднял дверцу. Выдвинул ящичек и подал Облакову письмо:
— Думать больше не о чем. Всё решено.
Оно не было запечатано. Письмо джентльмена, который не оскорбит другого джентльмена предположением, что тот может прочесть чужое письмо.
— Передай… ей. — Голос Бурмина заглох. Было ясно кому. Бурмин прикрыл глаза, точно эти слова причиняли ему боль, и всё же выговорил: — …Графине Ивиной. Я прошу её считать себя свободной от помолвки.
Облаков посмотрел на протянутое письмо.
— Но это же… Это так…
«Грубо, — хотел сказать он. — Неделикатно. Оскорбительно».
— …неожиданно.
Рама бахнула, задув все свечи разом. Комната стала чернильной. Треснуло, мелким звоном посыпалось в темноте стекло. Шторы поднялись, заходили волнами. Полетели со стола бумаги. Запахло дымком потушенных свечей. И морозом. От которого сразу перестали чесаться глаза и нос, а голова прояснилась. Облаков с наслаждением втянул холодный воздух. Глаза привыкли к темноте, различили очертания мебели.
— Ты хотел сказать «жестоко»?
Лицо Бурмина казалось зеленовато-бледным. Он закрыл глаза, тяжело дышал, рукой оперся на спинку кресла.
— Я сказал, что хотел сказать: неожиданно.
— Ну! Бери!
— Вот что. Ты нездоров. Я поступлю так. Я возьму письмо, но я его покамест придержу…
— Хватит! Хватит!!! Довольно! — крикнул Бурмин. — Уйди…
Шуршащий плеск штор и холодный свист ветра заставили Облакова содрогнуться. Под каблуком треснула стеклянная крошка. Он осознал, что пятится. А Бурмин — наступает, сипя. Лицо было перекошено. По нему точно пробегали какие-то внутренние токи. Или так казалось в колеблющейся темноте?
— Что с тобой? — оторопел Облаков.
