— Мы знаем достаточно об этом случае. — Грим стал рассудительно загибать толстые красные пальцы: — У пациента головокружения. Ему делается худо, когда темнеет. Но легче — на свету. Так же действуют холод и жара. Заболевание носит характер припадков. Больной начинает обострённо воспринимать запахи. Ему кажется, что его тело меняет форму. И наконец (Грим загнул мизинец, напоминающий маленькую венгерскую колбаску), не помнит, что с ним было.
Грим поднял кулак и показал его Сотникову:
— Достаточно?
А так как коллега не возразил, то Грим принялся за главную мысль:
— Мозговые болезни…
— Душевные болезни, — перебил Сотников. — По-русски мы называем их душевными. Dushevnie.
— Ах, это языковые тонкости. Хорошо, скажем: нервные.
— Нет-нет, коллега. Это тонкости научные. Мозговая болезнь есть физическое поражение мозга как органа. Чего, согласитесь, мы в данном случае не наблюдаем.
— Как можно наблюдать мозг, не открывая череп? А открыть череп, можно, извините, только трупу. Поздновато тогда лечить.
Грим, несмотря на немецкую порядочность, был не чужд цинического медицинского юмора. Но Сотников не улыбнулся:
— Мозг поражён, если пациент был ранен в голову. Но господин Бурмин не был ранен в голову.
— Он мог ушибиться головой при падении с лошади. Получить контузию при обстреле. Галлюцинации и беспокойный сон указывают на…
— Он не был контужен. И не падал с лошади.
— Он так говорит.
Сотников поразился:
— Он русский дворянин и джентльмен!
Грим поднял обе пухлые ладони:
— Хорошо. Поверим слову джентльмена. Но я не сдаюсь. Я готов переменить своё заключение, если ваши доводы будут солидно обоснованы с точки зрения, — он подчеркнул, — медицины.
Сотников пощипал жидкую бородку. Грим усмехнулся:
— Ну? Так в чём разница между болезнью мозговой, нервной и душевной?
Сотников вздохнул:
— Нервные болезни бывают только у дам.
Грим вскрикнул, как ужаленный:
— Я серьёзно!
— Хорошо, хорошо, коллега. Видите ли… Допустим, мы сделаем, как вы предлагаете: объявим господина Бурмина душевнобольным. Безумцем. Сумасшедшим. Вопрос не в терминах. Вопрос в том, как на это посмотрят другие.
— Как на необходимую…
Но Сотников быстро встрял:
— Так, что мы с вами, вы и я, плюём на положение пациента в обществе.
— Я не это…
Но Сотников разошёлся:
— Да-да! Вы в России, коллега! Сегодня мы объявим душевнобольным господина Бурмина, человека из хорошей семьи, богатого и со связями. Завтра сообщим всем, что незамужняя княжна такая-то — брюхата. Почему нет? Ведь мы с вами всё решили называть терминами. Верно? Ну так послезавтра скажем: сенатор такой-то — запойный пьяница. Засим: у графа такого-то — сифилис. А потом нас перестанут звать в приличные дома. Вы в России, Грим. Хотите пользоваться терминами, ступайте служить в больницу для малоимущих.
— Но что же нам теперь делать?
Сотников пожал плечами:
— Что всегда. У графа такого-то — колики. Княжне для улучшения пищеварения рекомендуется длительная поездка за границу на воды. У сенатора — подагра. А господину Бурмину прописан покой.
— Но что, если господин Бурмин завтра кинется на кого-нибудь с ножом?
— И уединение. Покой. И уединение.
— Но что, если господин Бурмин…
Сотников проглотил зевок, так что слёзы выступили:
— Давайте спать, коллега.
Грим шумно выпустил воздух, хлопнул себя по коленям:
— Имейте в виду, мне это не по душе.
— Ну тогда езжайте завтра и доносите на него, кому хотите. — Сотников опрокинулся на подушку, натянул одеяло. — Доброй ночи, Грим.
— Доброй ночи.
Грим ушёл к себе за ширму, и Сотников задул свечу. Но оба ещё долго не спали, думая о своём.
Утром решили, что объяснение с пациентом Сотников возьмёт на себя. Грим буркнул своё «не нравится». Но не всерьёз: он недавно начал строить себе дом на Васильевском острове и не мог рисковать частной практикой.
Лакей подал Гриму кофий, а Сотникова проводил в гостиную.
Высокие окна были розовыми от зимнего солнца. Доктор Сотников обрисовал положение без прикрас. Господин Бурмин выслушал, глядя на снег. Доктор Сотников почувствовал к больному симпатию.
Он желал — а главное, видел возможность, — объясниться с ним откровенно. И не ошибся.
— Но что, если завтра, через месяц, через год — я кинусь на кого-нибудь с ножом?
Сотников ответил просто:
— Этого не знает никто.
Бурмин обернулся к доктору:
— А вы не рассматриваете возможность?.. Что, если всё это правда?
— Что?
— Мои сны. Мои галлюцинации.
— Вы хотите сказать, правда ли ваше тело меняет форму?
Бурмин кивнул.
Сотников вздохнул:
— У меня был пациент, которому постоянно слышалась музыка. Был пациент, который повсюду видел серых кошек. Была пациентка, которая считала себя своим покойным батюшкой. А был пациент, которому казалось, что он огурец. Нет-нет, правда!
Бурмин улыбнулся уголком рта.
— Мы — я имею в виду современных медиков — пока мало что знаем о мозге. Но знаем наверняка: он способен играть с человеком странные штуки. И порой не смешные, а страшные.
Бурмин стал опять глядеть на снег. Лицо его было печально.
— Что же мне делать?
