Боюсь, тебе уж не до нас, Федор, и все же… (Порывисто.) Какое счастье, что ты с нами, даже такой, на этой койке. Но теперь-то, когда уже ничего больнее нет впереди, скажи, хоть глазами мне признайся… так в чем же та твоя смертная вина?
Федор неподвижен, и видно лишь, как его пальцы поглаживают колено Ольги.
Тогда я сама откроюсь… надо же произнести необходимые слова. Все это время только о тебе и думали: и боялись остаться с тобой наедине. Но верь мне, Федор: не только от стыда и страха молчали мы, нет. Есть такое, чего нельзя узнать во всем разбеге, чтоб не разбиться, чтоб не сойти с ума. Иное знанье разъединяет душу и цель, самое железо точит. (Шепотом.) А нам нельзя, никак нельзя сегодня… Значит, история как порох — иногда сильней тех, кто его делает!
И снова шероховатая, полная то пугающих, то обнадеживающих звуков, тюремная тишина. В трехнотную, тянущую за сердце мелодию зимы вплетаются подозрительные стуки и как бы сверхчеловеческие, с площади, радиоголоса.
Федор. Накрой меня с головой, Ольга. Так надо…
С кивком согласия Ольга исполняет просьбу брата и отходит к своим товарищам. Пока там происходит краткое совещание, луч солнца перебирается на старика с мальчиком. Прокофий открывает глаза.
Прокофий. Дедушка, а дедушка…
Старик. Чего не спишь, человек. Рано еще, спи.
Прокофий. Дедушка, это больно?
Старик. Это недолго, милый. (С суровой нежностью.) Зато с кем сравняешься! Поди проходили в школе и про Минина Кузьму и про Сусанина Ивана?
Прищурясь, мальчик смотрит в необъятность перед собою, и так хрупок в тишине его голосок, так значительна речь старика, что еще задолго до середины рассказа все живое вокруг — партизаны с Ольгой во главе, затихший на это время сумасшедший и даже Федор, через силу приподнявшись на локте, все прислушиваются к рождению легенды.
То бородачи были, могучие дубы. Какие ветры о них разбивалися. А ты еще отрок, а вровень с ними стоишь. И ты, и ты землю русскую оборонял. Вот ты сидишь, коньки твои отобрали, сон тебя бежит… а уж Сталину про тебя известно. На таком посту виду показывать нельзя, его должность строгая. Послы держав пред им чередуются, армии стоят, генералы приказов ждут… все народ бывалый, неулыбчатый: бровинкой не шевельни… А может, внутри у него одна дума, что томится в лукояновском подвале русский солдат тринадцати годков, Статнов Прокофий, ожидает казни от ерманского палача… Так-то, спи… побегай там по снежку-то, порезвися! Кликнут, как понадобимся. Накройся кожушком с головою… и спи.
Мальчик укладывается в ногах у деда. Взволнованная рассказом, Ольга возвращается к брату, захватив по дороге готовую починку у давешней швеи; чуть позже сюда подойдут остальные члены колесниковского отряда. Солнечное пятно неторопливо переползает на койку Федора.
Ольга. Оденься, Федя, все готово.
Ей приходится повторить дважды, чтобы пробиться в молчание брата.
Вижу, согрелся немножко… это хорошо.
Федор(улыбнувшись). Даже кашлять перестал. Должно быть, выздоравливаю… Слышала сказку?
Ольга. Позволь мне промолчать об этом…
Федор. Две грани мифа. Смежные при этом… и какого мифа!..
Ольга. Товарищи твои хотят говорить с тобою. (Подав условный знак Егорову.) Можно, он не спит.
Партизаны приближаются к койке Федора, возле которой, незаметно и заранее появившийся, уже приготовился подслушивать сумасшедший.
Татаров. Видать, это я за болью моей сразу не признал тебя, Андрей Петрович… извини. А вместе за смертью-то рыскали. Эва, как буря людей наизнанку-то выворачивает. Большие мастера над тобой работали. Вон, даже Катерину Ивановну не пощадили, а надо бы: она не одна.
