Саймон Альберт Вайцель никак не мог сообразить, что он делает среди ночи здесь, на самом краю бездонного котлована, вырытого компанией «Гордон консолидэйтед энтерпрайзиз». Он не помнил, как добирался сюда: автобусом ли, электричкой, не мог припомнить мигающих огоньков светофоров или каких-нибудь других подробностей поездки. Вспомнил лишь звуки, звуки, которые он слышал день за днем, неделю за неделей на протяжении вот уже второго месяца… Звуки, которые стоили ему работы и рассудка.
Звуки эти Вайцель начал слышать сразу после того, как снесли старую гостиницу «Марамар» и отрыли па ее месте небывало глубокий котлован под фундамент небоскреба «Гордон тауэрз». Они напоминали придушенные невнятные голоса, переходящие порой в плач и стенания. Голоса молили Вайцеля о сочувствии, но говорили на языке, которого он не знал и не понимал. Стенания доносились откуда-то из глубины земли. Да, либо именно так, либо он действительно сошел с ума, и голоса звучат только в его свихнувшемся мозгу.
Как бы то ни было, он прибыл сюда так же послушно, как бездушный зомби[1], рабски покорный воле своего хозяина.
— Господи, что я здесь делаю? — спросил Вайцель бездонную пустоту грязной шахты, обрывающейся прямо у стен взметнувшихся ввысь небоскребов. — Что мне опять здесь понадобилось?
В звуках, которые он слышал, было что-то отдаленно похожее на гул наэлектризованного пульса Манхэттена, который своим зловещим и раскатистым о-м-м-м-м-м-м-м-м колотился у него в ушах.
Вайцель всю жизнь ужасно страшился оглохнуть, но теперь частенько задумывался, а не проколоть ли ему себе барабанные перепонки и погрузиться в блаженную глухоту, чтобы избавиться от этих колдовских звуков, вздымающихся из-под земли и глушащих стук сердца огромного города и его собственного.
Вайцель замер на самом краю стройки, каждый нерв натянут в каком-то жутком предчувствии, беспричинной ярости и безысходном отчаянии одновременно, горючая смесь эмоций, смертельно опасная для его и без того высокого кровяного давления. Его врач уже предупредил: хватит, Вайцель, нельзя так… Подумай об Иде… о себе, наконец… Хватит ходить туда и смотреть, смотреть, смотреть и ждать, когда невесть что произойдет. Ты себя просто убьешь.
И все же Вайцеля, словно наркомана, вновь и вновь тянуло на стройку — еще раз проникнуться ее о-м-м-м-м-м-м-м, звуками, которые никто, кроме него, не воспринимал, голосом, который никто, кроме него, не слышал. Но оно-то происходило здесь, никем не замеченное, в самом центре города Нью-Йорка, это древнее чудо, которое глупцы, подобно роботам снующие вокруг опор еще одного очередного небоскреба, не могли воспринимать. Только он, Саймон Вайцель, был способен на это.
А началось все 14 марта, когда он во время обеденного перерыва в бюро путешествий, где работал, решил немного прогуляться и наткнулся на эту стройку. Как и многие другие в этот томительно унылый и скучный день, он остановился полюбопытствовать, как идет сооружение высочайшего, по утверждению архитекторов, здания в мире, комплекса из двух одинаковых башен, где один из самых богатых на земле людей решил разместить и сдавать в аренду административные помещения. Говорили, что для обеспечения сейсмостойкости этому невероятно высокому зданию, этому чудищу, принадлежащему сэру Артуру Томасу Гордону III, требуется утопить опоры в землю на такую глубину, какой еще никогда и нигде не достигали. На самом верхнем этаже сэр Артур повелел устроить себе личные апартаменты, чтобы было где передохнуть после его нескончаемых путешествий по континентам.
Вайцель да и остальные тоже были поражены размерами этой отвесно исчезающей в земле пещеристой шахты, пронзившей самое сердце Манхэттена. Ему вдруг подумалось, что чудовищное оскорбление, которое нанесли вырывшие ее люди острову, может стать последней каплей — и случится что-то непоправимо ужасное. Мимолетная эта, казалось, мысль возвращалась снова и снова и все не давала ему покоя, заставляя Вайцеля вновь и вновь возвращаться на стройку и часами вглядываться в невообразимую пропасть, которую выгрызали и выгрызали неутомимые машины. Подсматривал он через щелки в ограде, воздвигнутой вокруг стройки неодолимой баррикадой из прочного дерева и металла.
Это занятие, словно наваждение, поглотило его целиком. Босс уволил Вайцеля после того, как его опоздания и отлучки превратились в прогулы, длившиеся по несколько дней кряду.
Дома жена без устали долбила и долбила одно и то же, требуя прекратить пустую болтовню о какой-то там дырке в земле, а дети и внуки и вовсе пропускали речи Вайцеля мимо ушей, считая его тревогу и беспокойство глупым чудачеством. Так что вскоре Вайцель стал проводить на стройке все больше и больше времени — так долго, что к нему там уже привыкли, а со многими рабочими он даже познакомился лично. В какой-то момент он начал взывать к ним, предупреждая, чтобы они не смели более углубляться в землю ни на шаг В ответ строители только смеялись.
