— Молчишь, — задумчиво произнес Игорь. — Выходит, это не я, а ты двойной. Все ваше молчаливое большинство двойное. Живете, а делаете вид, что ничего вас не касается, что вы натурой выше. На факультете — одни, в пивной — другие, на комсомольском собрании — третьи. Сколько же у вас личин? И какая из них природная?
— Слушай, — разозлился я, — мне-то что за дело: ушел ты из комитета или нет? Тебя послушать: все вокруг дерьмо, один ты хороший. Чего это ты сразу на других? В таких делах с себя надо начинать.
— С себя? В чем же я провинился? Что же я такого сделал? Ножку никому не подставлял. Никогда не врал. Симпатий и антипатий тоже не скрывал. Конечно, грешен. Лекции не прогуливал. В газеты писал. Но кого же я этим оскорбил, кому наступил на хвост? Числился в комитете — плохо, карьерист. Взял самоотвод — опять плохо, выбился, так сказать, из образа. В результате — отверженный. Да кто придумал эти правила? И почему я должен им следовать? Может, я не хочу. Я — это я.
— А тебе не кажется, — спросил я, — что нельзя вот так жить, ни в чем не сомневаясь. Если ты вбил себе в голову, что ты честен и правилен, значит, все вокруг должны верить. А все не хотят верить. Слишком уж, извини, ничтожная величина твое «ты». Кому от него холодно или жарко? Для кого, для чего оно? Только для тебя одного. А раз для одного, так и спрашивай с себя, а не с других, на которых тебе плевать. Тебе плевать — и на тебя плевать. Подумаешь, ушел из комитета. Думал, на руках из зала понесут, а никто и не заметил. Поздно спохватился!
Игорь молчал, закусив губы.
— Тебе не нравится, что последнее слово — да не за тобой, — сказал я. — Не представляешь, чтобы последнее слово — да не за тобой.
На пути попался киоск «Союзпечати», уютно освещенный изнутри желтым светом. Игорь принялся угрюмо рассматривать выставленные журналы. Он не мог спокойно пройти мимо места, где продавали периодику. Даже сейчас, после нервного собрания, после злого нашего разговора купил зачем-то венгерский журнал с кораблем на обложке.
Некоторое время мы шагали молча.
— Странно, — произнес Игорь, уставясь под ноги. — Вот мы идем, тысячи людей мимо. И никто не знает, что мы журналисты, что через какие-нибудь два-три года все будут хватать газеты, читать наши материалы, негодовать, восхищаться… Идут, смотрят и не знают, кто мы! — Игорь захохотал, хлопнул меня по плечу.
Мне не понравился его смех.
Мы шли по улице Горького. В колеблющемся свете витрины Игорь листал венгерский журнал.
— Изучаешь венгерский язык? — поинтересовался я. — Знаешь хоть, как переводится название?
— Представь, знаю, — устало ответил Игорь. — Зачем эти шутки? Да, мне интересно, как они делают журнал. Мне интересно все, что касается журналистики. Почему я должен это скрывать? Да-да, конечно, приехал тысяча первый деревенский хмырь покорять Москву. Москва, о сколько юношей к тебе во все столетия стремилось… Но это действительно так: я приехал покорять Москву. Объясни: в чем я не прав?
Мы шли мимо ресторана. За стеклянной дверью скучал швейцар. По причине буднего дня свободные места имелись.
— Зайдем, — усмехнулся Игорь. — Я все-таки получаю повышенную стипендию. Зайдем.
В ресторане стояла сонная тишина. На пустой эстраде белели барабаны. Официант принес холодные закуски.
— Возьми нашу группу, — торопливо закусил красной капустой Игорь. — Сколько человек по-настоящему учатся? Восемь? Десять? А группа — двадцать человек. Зачем же отнимать места у тех, кто хочет учиться? Тем более если этим тоскующим девочкам и мальчикам все до лампочки.
— Ошибаешься. Не до лампочки.
— Хочешь сказать, они тоже к чему-то стремятся?
— Все к чему-то стремятся.
— Но к чему? Девочки — удачно выйти замуж. Мальчики — жениться на выгодных девочках. Найти работу, чтобы годика через два-три вырваться за границу. А нынче это почти невозможно, если нет связей. Но дело не в этом. Смотри, как хитро все маскируется, ставится с ног на голову. Человек со страстью учится, значит, карьерист, выслуживается. Не резонерствует, не пьет, не ходит на идиотские вечера, не порет чушь на переменах, не восхищается чудовищной музыкой, — значит, подлец провинциал, тысяча первый покоритель Москвы. Фу, личность, достойная презрения. Как в кривом зеркале. Свои намерения они приписывают мне. Да, мне нечего скрывать. Им есть что. Они-то думают выдвинуться не трудом, а случаем: выгодной женитьбой, связями, чьим-то заступничеством. И при этом они милые, симпатичные ребята, которые иронично помалкивают на собраниях, а я — проходимец и карьерист — беру самоотвод. Но я не собираюсь играть по их правилам. И я не считаю, что открыто признаваться, что хочешь жить в Москве, хочешь серьезной работы, наконец, профессионального роста — это неприлично. Неприлично иронично помалкивать на собрании и при этом строить жизнь на связях, на женитьбах, на чьем-то покровительстве.
— Но раз тебя это так задевает, — перебил я, — значит, что-то… Не нравится, что обходят на повороте?
