— А я из Орехово-Зуева, — обрадованно сказал паренек, и я подумал: плевать ему, откуда я, просто хочется с кем-нибудь познакомиться. — Точнее, даже не из самого Зуева, а из деревни, километров двадцать еще на автобусе.
Мне стало стыдно: чего я из себя строю?
— Это здорово, что ты поступил, — сказал я. — Посмотри, какие люди вокруг.
— У меня не было абсолютно никакого блата, — он пытливо заглянул мне в глаза. — Я и сам удивляюсь, что поступил. Наверное, отведен один процент на сельских, я и попал. Правда, из нашего района еще одна девушка поступила, только она на вечерний.
— У меня тоже не было блата, — сказал я и вспомнил Ирочку, наше совместное писание под стук дождя. «А как ловко устроился!, — мелькнула мысль. — Но ведь последнюю заметку я писал сам! Сам!»
— Кто же будет с нами учиться? — спросил паренек.
Я оглядел курс. Много девушек от семнадцати до двадцати пяти лет. Парней меньше, но каждый личность — кто в темных очках, кто в бороде, кто лениво пожевывает резинку, кто так нагло смотрит, что просто не подступись! Смертных нет, одни боги. Мы с пареньком стояли как-то поодаль, не участвуя в общей, полной иронии, беседе.
— Я сразу после школы, — похвалился паренек. — Последние два года писал в районную газету. Один раз у меня напечатали рассказ строк на четыреста.
— Я тоже после школы, тоже писал. Про что рассказ?
— Рассказ? — неожиданно смутился паренек. — Так, ничего особенного. Ну… про собаку.
— Ее убили?
— Кого?
— Собаку! — Сколько я ни читал рассказов про животных, везде дело заканчивалось для них плохо. Я уже боялся читать.
— Да нет, — засмеялся паренек, — про нашу собаку рассказ. Она и сейчас жива.
Я вдруг почувствовал к нему симпатию.
— Мы им покажем! — подмигнул паренек. — Они у нас узнают, как надо писать. Я сразу заметил, что ты… — покраснел. — Ну, что в нас много общего. Нам надо держаться вместе! — махнул сжатым кулаком. — Игорь Клементьев, — протянул руку.
Мы познакомились.
…Я вспомнил первый курс, подмосковный совхоз, куда мы немедленно отправились убирать картошку.
Славное было время. Осенняя пауза, короткий отдых перед прыжком, штурмом. Прыжки и штурмы, впрочем, больше волновали Игоря. Я же открыл неизъяснимую прелесть в ясных осенних днях, плавающих в воздухе серебристых паутинках, разлохмаченных стогах, деревьях, вскинувших вверх руки-ветви в листьях-лохмотьях. Так хорошо было не суетиться, не спешить. Здесь, на природе, особенно раздражал Игорев максимализм, напор, его стремление утверждаться при любых обстоятельствах. Мне виделись в этом нетерпение провинциала, растиньяковская страсть. Я отдалился от Игоря, сошелся с другими сокурсниками, чьи взгляды были мне тогда понятнее и ближе.
Чем мы занимались в совхозе?
Заглядывались на девушек, всячески стремились познакомиться с ними поближе. По пути в столовую ехидно обсуждали достоинства и недостатки их фигур. По причине теплой погоды девушки ходили в тренировочных костюмах, и как тут было удержаться от обсуждений?
Старались работать поменьше, а если была такая возможность, не работать вовсе. После завтрака уезжали в картофельные поля, нежились в стогах, следя в небе неспешные облака, обмениваясь глубокомысленными междометиями. Потом тянулись на обед. Игорь в одиночестве сновал по полю, набивал мешок за мешком оставшейся после комбайна картошкой.
— Эй, труженик, тебе чего, больше всех надо? — спрашивали поначалу у него. — Рано начал!
— Мужики, имейте совесть! — кричал в ответ Игорь. — Пропадет ведь картошка! Самим же зимой жрать нечего будет. Для кого она тут растет?
— Идем-идем! — бодро отзывались мы, однако с места не трогались. Вдруг накатывались приступы смеха. Картошка — насущный хлеб русского человека — нас не волновала. Она продавалась в овощных магазинах по сколько-то копеек за килограмм, и все тут.
По вечерам вели философские диспуты, смело и аргументированно вскрывали убожество, бездарность всемирно известных писателей и режиссеров. Победно косились на притихших девушек. Потом, распределившись на пары, гуляли по лунным сельским улицам. Возвращались в смутные предрассветные часы. Утром проснуться было невозможно.
Периодически совершали набеги на совхозные и частные сады. Ели яблоки, пока челюсти не сводило, пока живот не схватывала судорога.
А чем занимался Игорь?
Игорь существовал обособленно. К спорам нашим прислушивался со вниманием, однако сам высказываться не спешил. Его пытливый, пытающийся проникнуть в душу говорящего, взгляд почему-то раздражал.
— Что ты, старичок, смотришь на меня, как прокурор на суде? — не выдержал кто-то.
Игорь пожал плечами, отвернулся.
Нас в комнате было четверо. Один объяснял все застенчивостью Игоря. Другой предлагал вышвырнуть его из комнаты вон. Однако до эксцессов не дошло. С Игорем смирились.
Он ухитрился записаться в местную библиотеку и теперь валялся вечерами на койке, увлеченно читал книги.
— Ну что ты, честное слово, — сказал ему я. — Над тобой все смеются. Неужели не читал «Госпожу Бовари?»
