Матрос сжимает кулаки, бросается в книжный магазин, единственный на набережной. Он часто заходит сюда, листает книги по искусству. Смотрит альбом Северного Возрождения. Незнакомые, неведомые имена: Маттиас Грюневальд, Ганс Бальдунг Грин, Йорг Ратгеб, Альбрехт Альтдорфер, Вольф Грубер и, наконец-то (хоть это имя он знает!), Лукас Кранах Старший. Матрос внимательно разглядывает репродукции. Опять яркий, полный жизни и страсти мир, чуждое ему время, немецкое средневековье: крестовый поход невинных детей, голод, кровоточащие просфоры, «Союз башмака», война и чума в Кёльне, кометы, небесные знаки, великие знамения, стигматы на монахинях, волшебный крест на девичьей рубашке, которая становится знаменем для похода на турок. Вот и Реформация: рычащий доктор Лютер, запускающий в черта чернильницей.
Матрос едва не прожигает альбом взглядом. Как мало он знает. Что это за художники? Как им удалось столь зримо и совершенно выразить свое время — время юношеских метаний гуманизма, неразделенного существования добра и зла? Матрос вдруг задумывается о собственной жизни: детдоме, жесткой койке, тяжелых ведрах, которые приходилось таскать с колонки на кухню, войне, эвакуации, колонии. А можно ли, мелькает дерзкая мысль, по его впечатлениям составить энциклопедию времени? Вряд ли. Трясет головой, прогоняя давнее наваждение. Лето сорок второго. Бомбежка эшелона. Едва он, прижимая к груди украденный мешок с продуктами, выбрался в тамбур, чтобы сбросить мешок на насыпь, а потом спрыгнуть самому и вновь очутиться неизвестно где, на незнакомой станции — потерявшим маму сыночком, а то и сыном полковника Музычука, разминувшимся с отцовым ординарцем, — все затряслось, заскрежетало, словно голодная стальная пасть озверело вгрызлась в вагон, раскусила его, как орех. Ослепительными черными крестиками мелькнули самолеты. Они как будто растворились в солнце, но это был обман, самолеты просто разворачивались. «Мама! Мама! — он ненавидел себя за этот крик, потому что не знал своей матери, но все равно: — Мама! Мама!» Выбросился из тамбура, покатился под откос, а вокруг уже стоял всеобщий смертный вопль. Однако очнулся живой с прижатым к груди мешком, а слева и справа две мертвые тетки с простреленными головами. Одна из них еще поила его кипятком, расспрашивала о матери. Он врал что-то, она сочувственно качала головой. Жуткий запах крови, распаренного нечистого тела, немытых волос. Вот его жизнь. А после — мешочек за мешочком, чемоданчик за чемоданчиком, сладенькая воровская жизнь, тайные пиры в заброшенных домах, адская зубная боль — гнили, крошились зубы. Потом попался капитально: колония для несовершеннолетних, картишки на нарах, голубые наколочки. И внезапное, как в сказке, избавление. Его узнал директор детского дома, приезжавший в колонию по служебной надобности. По гроб жизни ему благодарность. Возврата к поездкам, к чемоданам, к картишкам не произошло.
Нет, захлопывает альбом матрос. По его образам получится безрадостная энциклопедия. Закрывает глаза. Что больше всего на свете ему хочется писать? Синее веселое море, разноцветные, как игрушки, парусники, смуглых, счастливых людей, девушек в длинных платьях. Но разве это, рычит матрос, моя жизнь? Откуда все это? И что оно выражает? Но все же именно карнавальную несуществующую жизнь матросу хочется писать до судорог в пальцах. Как же так, недоумевает он, жизнь окунала меня в пот, слезы, грязь, кровь, гной — и это переродилось во мне в веселенькое море, кораблики. Ладно, допустим, переродилось. Но сам я хоть чуточку изменился? Может быть, сделался смелее, раскрепощеннее, как эти смуглые красавцы? Или я буду писать пародию на настоящую жизнь? Хорошую романтическую пародию, усмехнулся матрос, примут с охотой. В каждом человеке сидит романтик. Так что мне делать? Матрос выходит из книжного магазина. «К черту, — решает неожиданно, — к черту все, что будет мешать. Любовь, доброту, так называемую порядочность. Что я имел в жизни, кроме кровавых мозолей? Ничего. Зато теперь сам себе хозяин. Отныне живу только для рисования, для искусства. Все прочее не имеет смысла. Сломаю, сокрушу, уничтожу все, что встанет на пути. Вот так. И плевать, как буду при этом выглядеть, что там про меня скажут. Да и некому будет говорить, кому я нужен? Главное — искусство. Я понял, сегодня я понял это раз и навсегда».
У причалов дымят пароходы.
Вскоре матрос решил, что, плавая на каботажном судне, определяясь по солнцу и звездам, заведуя лебедкой, неся восьмичасовую ежесуточную вахту, много не нарисуешь. Он ушел с корабля. «Повремени, — просили товарищи, — потерпи две недели». Матрос отказался. Их заботы отныне его не волновали. Под гробовое молчание товарищей сошел с корабля по гибкому трапу. Ночью совершенно один шагал по набережной небольшого каспийского порта. Звезды висели над самой головой. В воротах порта бывший матрос оглянулся на свой корабль. Корабль сонно качался на волнах, окруженный мраком. «Надо будет, — подумал бывший матрос, — как-нибудь написать ночной порт. Это красиво». Ворота порта закрылись за ним.
