Странное дело, слова на кухне умирали, не прозвучав, точнее, рождались мертвыми. Такое мягкое, теплое слово «здравствуй» оказывалось ледяным. Слова были случайным сотрясением, возникающим от соприкосновения двух стеклянных колпаков. Из-под моего колпака все виделось уродливым: лицо — морщинистым, глаза — равнодушными, руки — восковыми. И в совокупности — чуждым. То было особенное отчуждение, когда кровное родство лишь усугубляет боль, разъедает рану солью. Жизнь, словно ветер, со свистом обтекала нас, была меж нами необсуждаема. Наши разговоры были пустыми констатациями тех или иных фактов.
— Когда ты спал, — сказала мать, — звонила Ира Вельяминова.
— Вот как, с утра пораньше, — ответил я. — Семейная дама. Чего она хотела?
— Кстати, давно хотела спросить: а кто ее муж?
— Который? Нынешний или от которого ребенок?
— Наверное, нынешний.
— Режиссер народного театра. Он ставит трагедию «Тамерлан».
— А от которого ребенок?
— Кажется, вулканолог. А может, спелеолог, не помню.
— Где она сейчас живет?
— И это знаю. На улице Горького, знаешь, сразу за магазином «Подарки» есть подворотня, где Госплан — высоченное стеклянное здание. И кто только его туда задвинул? Напротив маленький двухэтажный домик. Так вот, Ирочка живет в этом домике вместе со своим вторым мужем, своей дочкой от первого мужа и сыном второго мужа от его первой жены. Они не видят из окна неба. Но держатся за домик, потому что его, по слухам, забирает Госплан и им дадут квартиру. — Я сам не знал, зачем это говорю. В словах моих не было жизни. Лишь вечная человеческая злоба, которая опоясывает землю не хуже параллелей и меридианов.
— Как это: не видит неба?
— Бог покарал ее за неистовство.
— За что, я не поняла? — Мать улыбнулась, как бы целомудренно усомнившись в моем праве судить Ирочку.
— Хотя бы за то, что дочь растет с другим отцом. Разве мало?
Мать не ответила.
— Так что там насчет неба?
— Она просыпается, смотрит в окно, но там госплановский небоскреб. Она видит не небо, а его отражение. Отражение же всегда серое. А если какой-нибудь этаж Госплана работает допоздна, она не видит и звезд. Правда, зато не надо включать дома свет, хватает отраженного. Чего она от меня хотела?
— От тебя? Я разве сказала, что от тебя?
— Извини, — усмехнулся я, — не знал, что у вас свои отношения.
— Она спрашивала, как варить яблочное варенье.
— Откуда это у нее зимой яблоки?
— Сказала, муж привез из командировки.
— Ну да, — согласился я, — как я об этом не подумал. И что ты ей посоветовала?
— Выдержать яблоки в соде. Тогда варенье получится прозрачное.
— А у нее, стало быть, получилось мутное?
— Она ведь еще только собирается варить.
— Ох уж эти режиссеры народных театров! Подавай им непременно прозрачное варенье. А у самого зарплата небось сто двадцать.
— Петя, — строго и в то же время заботливо произнесла мать.
Я насторожился.
— Скажи мне, только честно. Ты встречаешься с Ириной?
— Что-что? — Мне показалось, на меня пролился холодный душ.
— Прошу тебя, — рука матери мягко припечатала мою к клеенке, — оставь ее в покое. Ты же не любишь ее. Поверь, она глубоко несчастная женщина. Оставь ее в покое. Сам того не желая, ты можешь сделать ее еще более несчастной… — Глаза матери лучились беспокойством, тревожной добротой. Так, должно быть, смотрели в глаза юным собеседникам великие педагоги Макаренко и Ушинский.
«Ты что, с ума сошла? Что ты надо мной издеваешься?» — чуть не заорал я, но, взглянув на нее, обомлел. Мать говорила это искренне. Вот так она заботилась обо мне. В меру своего понимания жизни и происходящего. Я понял это с исчерпывающей ясностью, не оставляющей места двоемыслию. То, что я полагал в ее поведении стеклянным колпаком, оказывается, было лишь паузой, неизбежной в отношении матери к взрослому сыну. Теперь, выходит, пауза закончилась. Мне стало смешно. В тысячный раз я оказался все усложняющим идиотом.
Некоторое время я сидел опустив голову, закрыв лицо руками, почти физически ощущая, как разрушается вымышленный колпак, как мир предстает в новых, на сей раз бесконечно глупых образах.
Мать, естественно, истолковала мою позу как немое признание в гнусном адюльтере.
— Ты обещаешь мне? — ее рука требовательно сжала мою руку.
— Что? Ах да, конечно, обещаю. Спасибо. Только сейчас я понял, что действительно вел себя… нехорошо.
— Я рада, Петя, я рада, — она просветленно улыбнулась.
Так закончился наш завтрак.
Дома делать было нечего. Я вышел на улицу, хотя на работу было еще рановато. У стеклянных витрин магазина «Власта», страдая от холода, стояли люди. Они алчно смотрели в витрины, а там, в сумрачной глубине залов портфели «дипломаты» завлекающе мигали никелированными замками.
— Вы последний на вход?
— Нет-нет, я не стою.
— Петя, ты?
Я узнал соседку Нину Михайловну, мать Антонины. Когда-то Антонина перепечатывала мои рассказы, и, сидя у себя в комнате, сочиняя новый рассказ, я слышал, как Антонина дробно передалбливает уже сочиненный.
