— Ну, давай, — дернула меня за руку Антонина, — куда-нибудь пойдем. Мне в лагерь только завтра. У нас впереди маленькая жизнь.
— А как же он? — тупо осведомился я.
— Кто? — посмотрела по сторонам Антонина. Когда она смотрела по сторонам, наглые ее глаза безбожно косили. — Кто же это такой? — засмеялась она. — Я вообще-то с ним незнакома, — она противненько хихикнула.
— Как это — незнакома?
— Да так, незнакома. Сидела себе на скамейке, пережидала дождь, а тут вдруг эти атмосферные чудеса, какое-то волнение. Вдруг захотелось поцеловаться с ближним. Смотрю, парнишка не урод. Что здесь такого? Понимаешь, захотелось. Очень сильно захотелось.
— С незнакомым?
— Да какая разница! Тебе-то что до этого? Считай, его уже нет. Фюить, хи-хи, он улетел. Пошли!
— Нет.
— Нет, — внимательно посмотрела на меня Антонина. — А почему нет? Тебе же хочется, вон весь дрожишь.
— Да, но не хочется. Понимаешь, очень сильно не хочется. Я не собирался, совершенно не собирался сегодня никуда идти.
— Ты нищий, Петя, — сказала Антонина серьезно. — И ты останешься им, даже если тебе дадут миллион. Я богаче тебя. Я всегда делаю то, что мне хочется. А ты все ломаешь, ты скучный человек, Петя.
— Пусть так, — я не мог смотреть на нее. Легкий, ввергающий в неистовство, взгляд Антонины подчинял меня. Еще мгновение, и я не удержусь — сорвусь, полечу вместе с ней в бездумный мир, где все мыслимые наслаждения будут отпущены мне просто так, как солнце, как утренний свет, как хорошая погода. Как был отпущен поцелуй парню, сидящему на скамейке в нескольких шагах от нас. Все это было нехорошо, греховно, хотя бы потому, что от меня не требовалось ничего, никакого душевного труда. Вернее, требовалось стать хуже, чем я есть. И в то же время это было неизъяснимо приятно, как внезапно сбывающаяся мечта, как исполнение желаний, как отдохновение от тяжких, иссушающих мыслей о человеческой жизни, о добре и зле. — Человек, — это я не Антонине, это я себе говорил, — только тогда человек, когда находит в себе силы не делать того, что хочет. Что тогда: долг, честь, совесть, если он не в силах противостоять искушению?
— Человек, — возразила Антонина, — именно тогда человек, когда делает что хочет. Что он, а не дядя-тетя, хочет. Иначе он чучело, свинцовое, книжное чучело!
— Пусть чучело, пусть свинцовое, книжное чучело, — пробормотал я и, как сомнамбула, зашагал прочь, слишком уж тонкой была нить моей решимости. Казалось, обернусь, взгляну на Антонину — и завертится все, покатится, и не будет мне от самого себя прощения.
— Ты уходишь, как Орфей из подземного царства, — услышал я голос Антонины. — Знаешь, почему он оглянулся? Он подумал, что за ним идет не Эвридика, а Персефона, которой он пел. Он решил, что она в него влюбилась. После нее он и смотреть не мог на земных женщин. За это они растерзали его возле ручья, — хихикнула она.
Меня не интересовали сомнительные мифологические изыскания Антонины.
— Петя!
Я остановился, по-прежнему не оборачиваясь.
— Ты вот считаешь себя писателем, во всяком случае связываешь свое будущее с литературой, пишешь рассказы. Как ты думаешь, Пушкин… Да, Пушкин, как бы он поступил на твоем месте?
— При чем здесь Пушкин? — изумился я.
— Он был велик, хи-хи…
«Хи-хи» меня покоробило.
— До свидания, Петя. Ты не Пушкин.
— Ты тоже не Анна Керн.
…Очнувшись от воспоминаний, я услышал веселый треск пишущих машинок в машбюро. Жеребьев уже сидел за столом, что-то дочитывая. Уборщица уносила в подсобку ведро и тряпку на длинной палке. В машбюро появился маленький кассетный магнитофон. «А время бежало, бежало», — пел неизвестный певец. Слова и мотив пристали словно репей.
«Кто он, несчастный муж Антонины?» — подумал я.
Абитуриент поселился у Анны. Начались летние дожди, а у него не было ни плаща, ни зонта. Анна дала ему отцовский габардиновый плащ, и странно выглядел абитуриент в добротном синем плаще, из-под которого выглядывали несерьезные матросские брюки. Хождения, узнавания ни к чему не привели. Абитуриент отсиживал многочасовые очереди, попадал наконец в приемную, где ему со смертельной скукой в голосе отвечали: «Пока ничего не известно. Зайдите через две недели. Только родственники, а не вы!» Не было ответа и на посланную бумагу. Мнимая неизвестность порождала какие-то надежды, но вот к Анне наведался управдом, посоветовал побыстрее освободить квартиру, перебраться в общежитие университета, где ее примут. Странным образом управдом был информирован, куда именно Анне надо перебираться. Абитуриент пинками выставил его из квартиры. Управдом выкрикивал всякие мерзости.
