Савва Лукич недаром радовался, что «девка» согласилась идти замуж за Бориса Сергеевича. Родство с Кривским, во-первых, удовлетворяло самолюбию мужика; во-вторых, поднимало его кредит, а в-третьих — с умным парнем можно будет дела делать. Он везде говорил о скорой свадьбе с «сынком Сергея Александровича» и имел удовольствие видеть, как Сидоров побагровел даже, поздравляя Савву Лукича.
«Так ли еще свернется его скула на сторону, как Савву Лукича произведут в генералы! — думал не раз Леонтьев и весело ухмылялся, представляя себе пакостную рожу Хрисанфа Петровича Сидорова. — То-то и ему захочется в генералы!»
Однажды Савва Лукич весело проснулся утром, перекрестился и необыкновенно веселый вскочил с постели.
Во сне или наяву, вчера ли вечером, когда он, точно сумасшедший влюбленный, утешал Валентину, раскачивая «малютку» на своих мускулистых руках, или на заре, когда он по старой привычке просыпался и выхлебывал целый графин квасу прямо из горлышка, — он и сам не знал, но только его голову озарила счастливая мысль.
В одной рубашке, на босу ногу, ходил он по кабинету, и довольная улыбка озаряла его лицо. Временами он, по старой памяти, сморкался, прикладывая к носу палец и вытирая его о сорочку, и подходил к отворенному окну, подставляя широкую, крепко посаженную грудь, черневшую мохом волос, свежей струе ветра, врывавшейся с реки.
— Рожу-то, рожу он скорчит! — проговорил Савва Лукич и вслед за тем рассмеялся так добродушно и так громко, что стая воробьев, чирикавших на ближнем дереве, с шумом вспорхнула прочь.
Савва Лукич наконец «смастерил» настоящее дельце.
Дельце со всех сторон выходило хорошее. В счастливую минуту зародилось оно в голове и вылилось со всеми подробностями, как вдохновенное создание художника.
«И как это раньше невдомек! — произнес он, весело потряхивая кудрями. — Точно господь затмение напустил! А кажется, чего проще!»
И при воспоминании об этой простоте Леонтьев зажмурил от удовольствия глаза, словно матерой кот перед распростертой крысой, и произнес:
— Ну, Хрисашка, теперича держись только. Полетят клочья-то!
Грузно опустился он в наполеонку у письменного стола и принялся выводить на листе бумаги крупные каракули, имевшие некоторое сходство с цифрами.
Лакей заглянул в кабинет, а Савва Лукич все выводил каракули.
Кончил, просмотрел цифры и стал ловко отщелкивать на счетах, посуслив предварительно пальцы. То ли дело счеты! Тут Савва Лукич словно дома… Приятно было глядеть, как быстро мелькали под мощными пальцами костяшки, — только рябило в глазах.
Покончив с работой, Савва Лукич весело фыркал, подставив лицо и шею под струю свежей влаги, лившейся из крана, напился чаю и быстро стал одеваться.
— Ты, милый человек, скажи Трофиму, чтобы поскорей обладил коляску да серых коней! — приказал он лакею.
Одевшись, он, по обыкновению, зашел к матери. Старуха пристально взглянула на веселое лицо сына.
— Али опять грабить кого собрался?
— Дельце, матушка, смастерил… Сам господь надоумил…
— Ох, уж хоть господа-то ты оставь, Савва, в покое… Не господь, а дьявол смущает тебя…
— Я, матушка, теперича Хрисашке покажу… Будет помнить.
— Обидел разве?
— Он у меня, толсторожий, вот где…
— Так его грабить собрался?..
— Нет, — весело рассмеялся Савва Лукич, — зачем грабить, а только он теперь посмотрит!..
Мать покачала головой, но так любовно взглянула на Савву, что Савва вышел от матери еще веселее, чем вошел.
Он было свернул в комнату жены, но отдумал и повернул назад.
Не мог он выносить болезненной, молчаливой, покорной жены.
Впереди все ему улыбалось, так что ж за радость лишний раз прочесть безмолвный укор в этом исхудалом лице и в робком, покорном взгляде когда-то любимых глаз?
Через пять минут пара великолепных, в серых яблоках, хреновских рысаков понесла Савву Лукича с дачи в город. Покачиваясь на эластичных подушках коляски, Леонтьев рассеянно глядел по сторонам, занятый мыслями о торжестве над Хрисашкой.
— Куда прикажете? — спросил кучер, сдерживая на тугих вожжах лошадей, когда коляска, скатившись с Троицкого моста, загрохотала по мостовой.
— В департамент!
Кучер сдал вожжи, и рысаки понеслись. Он отлично знал дорогу в департамент.
Погруженный в мысли, Савва Лукич и не заметил, как Евгений Николаевич несколько раз кивал ему рукой, и очнулся только тогда, когда рысаки как вкопанные остановились у департамента сделок.
При появлении Саввы Лукича старый, седой швейцар просиял, словно под животворными лучами ясного солнышка. Он подскочил к Леонтьеву с низкими поклонами и, торопливо снимая пальто, проговорил:
— Давненько у нас не изволили бывать, ваше высокородие!
— Давненько, милый человек… Давненько… Бог грехам терпит?
— Терпит-с, Савва Лукич…
— И рыбка клюет?
Старый плут ухмыльнулся и ответил:
— Тише стало…
— Тише! — улыбнулся Савва Лукич, давая швейцару бумажку, которую тот зажал в руке. — Не гневи бога, старина!
