Я прокричал это максимально громко, с вложенной в эти слова накопившейся от страха и холода яростью. Троица побледнела. Я лёг на кровать и отвернулся к стене. Уснул, не услышав ни слов, ни звуков подростков, так ошеломлённых моим громким и грубым заявлением.
От сна меня пробудил лучик солнца, который прокрался ко мне на подушку, мокрую от воды, впитавшейся во всю ткань. Вся простыня была сырой и холодной. Мне было очень неприятно совершать даже малейшие телодвижения. Маленькие капельки пота на моём лице обдувались ветром, который тихо сторожил моё пробуждение у окна и уже начал поднимать меня с постели. На мне лежало одеяло, такое же мокрое, как и вся постель. Я с трудом раскрыл глаза и поднялся, начал смотреть в окно. В глаза колола слипшаяся в небольшую иглу чёлка, я смахнул её. Жёлтое небо сияло и пестрило тёплыми тонами. Кусочек ясного солнышка скрылся в правом верхнем углу окна, но я отошёл от него, спрятался от лучей, тёплых, ласковых. Тишина кричала мне о моём поступке. Я никак не мог оправиться от страха, встрявшего у меня в сосудах и суставах. Он блокировал мне всё тело, двигаться было тяжело. Было ощущение, будто в душе застрял очень тяжёлый и сырой ком из размокшей бумаги с воспоминаниями.
Я прошёл на кухню. Первое, что обнаружил — пустота. Пустота от подростков, не от хлама, и без того вошедшего в дефицит. Я не стал расспрашивать себя о том, что я сказал троим вчера. Вернее, сегодня. 16:36. Надеюсь, того же числа.
Отрыв в залежах пустых коробок еду, что нашёл в жёлтом ящике Лиона, я открыл первый попавшийся контейнер. Но упаковка была уже вскрыта.
— Это… Таблетки? — удивился вслух я.
Однако это были не таблетки. Просто толстые пластинки, мягкие, словно мармелад. Я удивился такому способу концентрации питательных веществ, ведь в таком случае было бы логичнее использовать технологию космонавтов. Хотя, с чего я вообще взял, что это заменители пищи? Но делать нечего. Я слишком голоден, чтобы что-то себе готовить. Я быстро поглотил первую пластинку. На вкус она напоминала бумагу. Вернее, вкус, которым обладала загадочная пища, очень походил на запах, издаваемый обычной бумагой. Сам-то бумагу я никогда не ел. Голод не отступил, но я продолжал поглощать безвкусные, бесцветные пластинки. Съев три штуки, я почувствовал что-то в желудке. Но не буду углубляться в мои физические ощущения. Голод прошёл, причём с невероятной скоростью. Думаю, эта пища может мне пригодиться в дальнейшем. Вкусовые потребности отошли на второй план, но и про них я не забыл. Заварив чай покрепче и откопав в рюкзаке батончик, я сел за стол и погрузился в раздумья.
Лион меня обставил. Укачав своими разговорами о планах и печальной, наскоро сочинённой историей, он с лёгкостью завёл меня в гибельную улицу. Идеология его мне показалось чрезвычайно тупой и необоснованной. Будто хитрый злодей из кинофильма, он убивал только тех, на кого упадёт жребий. Жаль, что я не донёс до его головы истины, о которой забыл в процессе диалога. И всё же, этот загадочный мужчина среднего роста в бледно-красной рубашке с абстрактными узорами и постоянно дымящей сигарой во рту не казался мне обычным убийцей.
Голова моя вскипала, то ли от горячего чая, которым я обжигал себе глотку, то ли от не покидавшего моё тело страха, который я подцепил вчера на улице.
— Идти по улице… — разговаривал с собой я. — Идти по улице. Эта тварь просто убежала. Молния, провод. Что происходит, когда молния бьёт в провод? Свет? Искры? Электричество? — в моей голове экспресс из картинок-воспоминаний мчался быстрее света. — Электричество… На той улице было много проводов. И всего одна лампа. Он всё знал? А что, если Лион знал про это? Получается, что это существо боится электричества? Тогда зачем меня отправлять было? Нельзя было сразу сказать? Чёрт.
Я выдохся. Больше думать не было сил. Батончик снова оказался в рюкзаке, на том же месте. Всмотревшись в стол, я увидел записку, будто появившуюся здесь из неоткуда. Я взял листок, на котором корявым подчерком было написано:
«Никольз! Мы втроём ушли за провизией. Если мы не вернёмся к девяти часам, то, скорее всего, мы погибли.
Ева, Болди, Харли.»
В груди моментально потяжелело. Нет, это не озорник-страх, уже уставший сидеть вопросительным знаком. Это кто-то новый. Кто-то ещё более назойливый.
Листок медленно выскользнул из рук и начал кружится вокруг себя. Он упал на пол, не издав ни звука. Я вцепился в часы. 17:00. Сколько ещё осталось? Четыре часа. Как долго они могут возиться? Минуты едва сменяли друг друга. Внутри меня звенела и билась тревога.
Руки не слушались, дёргались мелкими рывками. Как вдруг мне на правое плечо кто-то положил руку. Холодную, мёртвую.
Я окончательно озяб. Позвоночник с хрустом выпрямился.
— Ник? — я узнал голос Евы. — Всё в порядке?
В порядке ли я? У меня сердце в груди застыло, я чуть не умер!
— Да, — ответил я, изобразив задумчивость.
