Девяткин попрощался со Львом Борисовичем тепло и сердечно. Он хотел, видимо, показать, что нисколько не обижен и каких-либо недобрых чувств к нему не питает. Однако разговор с Девяткиным заставил Льва Борисовича призадуматься. Он понял, что вопрос о премии, о вознаграждении — довольно серьезный вопрос и недооценивать его нельзя. Ну, пусть с Девяткиным все ясно, особого вознаграждения ему и не следует, но как быть с сотрудниками лаборатории — Оскольцевым, Гоберидзе, Евдокией Павловной, Яшей Клейнерманом и даже с Сашей Клебановым? Саша не поехал в Сибирь, но на первом этапе работы в Москве он хорошо помогал. Ясно, что все они должны быть включены в список для награждения. «Я бы даже вставил Монику, — подумал Лев Борисович, вспомнив, как однажды поздним вечером прочитал ей весь доклад, с которым он потом выступил перед зарубежными учеными, в числе которых был и его брат Гарри из Америки. — Она тогда так хорошо меня слушала, и вообще я все время чувствую ее заботу… Может быть, уж чересчур… Придется премиальный вопрос как-то затронуть на собрании. Выслушать мнение каждого. А почему бы и нет?» — спросил он себя, желая положить конец этим размышлениям о предстоящих премиях. Были куда более важные дела, о которых следовало подумать…
В эти жаркие, напряженные, полные беспокойства дни, когда начала работать печь, Льву Борисовичу приходилось быть на заводе с утра до вечера. Чтобы не тратить по три часа каждый день на дорогу, он решил на время «перебазироваться» в заводской поселок.
Начальник АХО Иван Федорович Веденеев, крепко сбитый мужчина с казацким чубом над белым широким лбом и с усами, подстриженными в форме идеально правильной трапеции, долго думал, как бы получше устроить почтенного ученого. Он сидел в своем кабинете за столом с двумя телефонами и перечислял Льву Борисовичу, сидевшему напротив, все заводские коммунальные владения. Гостиница сейчас была переполнена командировочными, и вообще — когда она не переполнена? Кроме того, там шумно и дымно; здание, построенное много лет назад, теперь оказалось у самой заводской ограды. Так что, если бы даже и были свободные номера, все равно эта гостиница не подходила бы для человека, нуждающегося в тишине и покое; тем более не подходили для него общежития, где еще более тесно и беспокойно.
— Шутка сказать, такой завод на моих плечах. Голова идет кругом, — пожаловался начальник АХО Ханину. — От одних командировочных и толкачей можно с ума сойти. Не меньше трех десятков толкачей в день. И откуда только не приезжают! Даже из Норильска и Находки. Прежде чем я начал работать здесь в АХО, я два года был председателем колхоза, нешуточное дело, но все-таки никакого сравнения… Куда же мне пристроить вас, товарищ Ханин, чтобы вам было удобно и хорошо? — Веденеев с укоризной бросил взгляд на телефоны, будто был обижен на них за то, что они безмолвно стояли на столе и не давали ему никакого совета. — Впрочем, знаю, — нашел он выход из положения. — Я вас, дорогой товарищ Ханин, поселю вместе с человеком, с которым будете чувствовать себя превосходно, во всяком случае, ручаюсь, что скучно вам не будет. — Веденеев проговорил это таким довольным тоном, словно все его заботы главным образом сводились к тому, чтобы людям, которых он устраивает на жилье, не было скучно.
— Я не ищу особого веселья, — с улыбкой заметил Лев Борисович.
— Не скажите. Есть поговорка: «Когда весело живется — и песня поется». Разумеется, бывают обстоятельства, когда совсем не до веселья, но и тогда не надо падать духом. Мы вас поселим вместе с художником, которому мы дали большую, просторную квартиру.
— Вероятно, квартира нужна ему самому.
— Уверяю, там места хватит и для вас. Три комнаты на третьем этаже и мастерская внизу, в подвале. А их только двое — он и взрослая дочь. Он уже стар, и дочка боится оставить его одного. Она у него вроде ассистента. Они вам не будут мешать, и вы им тоже не помешаете. Художник — это не певец, не пианист — знай водит себе кисточкой и мурлычет тихонько песенку, а то и вовсе нем как рыба. Этот художник приехал к нам на завод рисовать знатных людей. Вас он еще не нарисовал?..
Дом, где проживал художник, Льву Борисовичу был хорошо знаком — еще с той военной поры, когда он работал здесь на заводе. Это был старый итээровский дом, стоявший напротив орсовского магазина. В те времена это было самое хорошее здание в поселке. Теперь оно выделялось тем, что соседние, позже выстроенные дома имели балконы, а у этого дома вместо балконов у окон с наружной стороны были подвешены узкие длинные ящики для цветов. Ханину были знакомы каменные ступеньки, которые еще в ту пору были выщерблены, особенно по краям. Знакомыми показались даже запахи, пробивавшиеся из-за дверей, утепленных ватой и обтянутых коричневым либо черным дерматином.
