Ита попросила Полину Яковлевну зайти в другую комнату и там, с глазу на глаз, сказала, тяжело вздохнув:
— Ваш Володенька так любил ее и до сих пор еще любит. А она, думаете, его — нет? Все время… столько бы мне добра в жизни видеть… — Ита снова вздохнула, не решаясь выговорить то, что вертелось на языке. Ей хотелось сказать, что сейчас уже воочию видно — Володя суженый для ее дочери. Только он, и больше никто. С кем-либо другим у нее не будет счастья. Откуда вообще он взялся, этот Ньома? Все переживания дочери — исключительно из-за него.
Полина Яковлевна еще не думала о женитьбе сына, после армии ему предстояло поступать в институт. На письма, которые Володя некоторое время после ухода в армию посылал соседкиной дочери, Полина Яковлевна смотрела как на некую игру, развлечение в свободные часы, выпадающие иногда на долю солдата. Будучи далеко от дома, солдат должен же кому-то писать, и, конечно, ему приятно сознавать, что у него есть девушка, которая ждет не дождется письма от него, бережно носит конверты с треугольным армейским штемпелем в своей девичьей сумочке… Но Полина Яковлевна знала и о том, что Лиза перестала отвечать на письма Володи, разумеется, матери это было обидно, и она понимала, что Володя, вероятно, немало от этого переживал. Но сейчас все прошло, Володя забыл о ней, даже имени ее не упоминает в письмах домой, а когда был в отпуске, они, кажется, ни разу даже не прогулялись вместе… Мальчик взрослеет, и мальчишеская любовь сама собой угасает. Полина Яковлевна только желает, чтобы сын был счастливее матери. Можно ли угадать, где оно лежит, это счастье? Вот у нее, Полины Яковлевны, такой хороший муж, вернее сказать, у нее был такой хороший муж, и она потеряла его, глупо, нелепо потеряла, и только теперь поняла, что любит его, что любила его всегда, своего Лебора, но счастливой совместной жизни у них не получилось, жить вместе они не смогли и, очевидно, уже не смогут.
— Ничего опасного… Она успокоится, ваша дочка, — сказала Полина Яковлевна, отогнав внезапно нахлынувшие мысли. — Все будет хорошо, — повторила она, стоя уже на пороге.
— Дай бог, — вздохнула Ита.
Новый агрегат похож на ребенка, которого только еще учат ходить. Ребенок делает первые шаги, падает, ушибается, плачет. Приходится беспрестанно следить за ним, ни на минуту не спускать с него глаз. Новая печь Ханина с ее пятью камерами во многом напоминала такого беспомощного ребенка, возле которого надо находиться постоянно и глядеть в оба, чтобы не случилось несчастья. Если режим работы и технология мартеновской печи издавна хорошо известны и исследованы, то здесь, в «ханинском углу», новая печь могла сотворить такое, на что вряд ли кто из ее создателей мог рассчитывать, а иметь дело с огнем, как известно, совсем не просто. Новая печь еще изрядно капризничала и пока что варила сталь не только не лучше, не быстрее и не качественнее старых испытанных ветеранов — мартеновских печей, но гораздо хуже их. Металл рождался в недрах камер с превеликим напряжением, продуктивность печи была весьма низкой, намного ниже ее проектной мощности, каждый ковш, наполнившийся огненной жидкостью, расценивался почти на вес золота.
Увы, «угол Ханина» пользовался популярностью на заводе отнюдь не благодаря своим громким успехам. Чудес там не происходило. Зато оттуда довольно часто поступали сообщения о разных неполадках, о том, что не клеится там, не ладится, — в общем, до полного благополучия еще очень далеко, и, кажется, не было на заводе такого сталевара, мастера, инженера, который при встрече со Львом Борисовичем не спросил бы: «Ну, как дела?» Ханин отвечал в своей излюбленной шутливой манере: «Хуже губернаторского».
Мартеновцы — народ не ленивый: перед тем как заступить на вахту, они, если хоть немного располагали свободным временем, непременно останавливались у новой печи, а закончив смену, уходили из цеха не ближайшими воротами, а делали крюк, чтобы пройти мимо нее. Возле печи часто можно было встретить и Дору Марковну, старейшую сотрудницу БРИЗа и давнюю, еще с военных лет, хорошую знакомую Льва Борисовича.
— Лева, — обратилась она как-то к Ханину, поправляя на затылке валик волос и сильнее обычного щуря близорукие глаза, будто желала удостовериться, что видит перед собой именно Леву Ханина, который когда-то работал на заводе в конструкторском бюро, а не кого-либо другого, — прошу тебя, Лева, не стесняйся и скажи, в чем ты нуждаешься. Мы же с тобой коллеги — ты изобретатель, а я работник БРИЗа. Мы, можно сказать, самые близкие партнеры.
Говоря так, Дора Марковна имела в виду не только помощь, которую она может оказать Ханину. Она не забывала о том, что Ханин может помочь и ей, его можно использовать в качестве консультанта при решении многих сложных, зачастую весьма запутанных дел, возникающих в БРИЗе.
