Сегодня Лев Борисович явился на завод в утренний час почти одновременно с первой сменой, и как обычно, когда он входил в мартеновский цех, настроение у него было несколько приподнятое. Все профессии хороши, но нет лучше профессии металлурга — считал Лев Борисович. Большое счастье и большое благо непосредственно быть причастным к горячему цеху. Колосящееся ржаное или пшеничное поле пахнет свежим хлебом, мартеновский цех — пьянящим запахом огня и стали, ему нет равного, нужно лишь привыкнуть, тогда легко и хорошо здесь дышится.
Войдя в цех, озябший, с заиндевевшими бровями, Лев Борисович на этот раз, приближаясь к своему заветному углу в другом конце цеха, будто и не ощущал жара, что всегда бьет в лицо, когда проходишь мимо печей. Так же как ему было холодно на улице, так он ощущал холод и теперь, хотя в мартенах, как обычно, бушевало пламя, а одна печь выдавала плавку, еще больше накаляя цех. Лев Борисович не почувствовал тепла потому, что еще издали, еще прежде чем дошел до своего угла, уже заметил там что-то неладное. В той стороне было непривычно голо и пусто. Рабочих на объекте не было. Исчез динасовый кирпич, стоивший Льву Борисовичу немалых хлопот, пока удалось его раздобыть.
— Товарищ Ханин, вас просил зайти директор, — обратился к нему начальник смены таким упавшим голосом, каким говорят, когда в доме покойник.
Негодуя и возмущаясь, Лев Борисович отправился в заводоуправление. У директора была оперативка. Лев Борисович нетерпеливо мерил шагами из конца в конец просторную директорскую приемную, ожидая, когда наконец закончится затянувшаяся оперативка, рассчитанная лишь на десять минут. Но вот дверь кабинета открылась, и гурьбой вышли в приемную участники совещания. Лев Борисович тотчас же вошел в кабинет. Девяткин встретил его приветливо, встал из-за стола ему навстречу и крепко пожал руку, а когда здоровяк Девяткин даже легко пожимает, и то чувствительно.
— Очень кстати явился, Лев Борисович, я уже хотел было звонить тебе в городок…
— Скажите мне прежде всего, кто распорядился приостановить работы на нашем объекте? — едва сдерживая себя, спросил Лев Борисович. — Кто забрал материалы? Снял рабочих?
— Ночью в цех явились волшебники и на своих крыльях все унесли, — попытался отшутиться Девяткин. Он был в хорошем настроении. Его усталое лицо светилось какой-то особенной мягкостью, благожелательностью, дружеским расположением. — Правда, — добавил Леонид Сергеевич с той же умиротворяющей мягкостью, — нынче колдуны и те действуют лишь с разрешения сверху. Знаю, Лев Борисович, что я тебя сегодня изрядно огорчил, — Девяткин перешел на доверительный тон, — но что же мне еще оставалось делать? Посуди сам, печь вышла из строя, а беда к беде — на динасовом заводе, поставляющем нам футеровку, как раз случилась авария. Ждать, пока завод возобновит выпуск кирпича или его привезут из другого, дальнего места, мы не могли. Конец месяца, к тому же — и конец квартала. Не то что каждый день — каждый час, каждая минута на счету. Вверх тормашками может полететь весь план.
— Но у нас тоже план, — возразил Лев Борисович. — «БП» должна быть построена к определенному сроку, утвержденному, в частности, вами.
— Дорогой Лев Борисович, — Девяткин вытянул руки вверх, распрямил плечи, откинувшись на спинку стула, — у вас задача будущего, более или менее отдаленной перспективы, выполнишь ее месяцем раньше, месяцем позже — роли не играет; вечный хаос, царящий в плавильных печах с той самой стародавней поры, когда люди научились варить сталь, продлится еще на какое-то время… Что поделаешь?
В словах Девяткина слышалось явно пренебрежительное отношение к эксперименту, Который должен был ставиться на заводе, и Лев Борисович вскипел еще больше.
— Я требую немедленно вернуть весь материал, — сказал он, еле сдерживаясь, чтобы не повысить голос до крика. — Это произвол.
— Все вернем, только подожди немного…
— Но так будет без конца… Снова начнут строить наш агрегат, и опять случится какое-нибудь несчастье в цехе, авария на заводе…
— Не будь злым пророком, дурным звездочетом, это не твоя роль, Лев Борисович. И… нам ведь еще предстоит работать вместе не один месяц, не следует портить добрые отношения. Мы горим. Представляешь, что означает для завода «горим», сам работал на заводе. Третий мартен, что вышел из строя, — самая большая наша печь, и для нас это — катастрофа. Мы недодадим тысячи тонн сортамента, потеряем завоеванное доброе имя, лишимся переходящего Красного знамени, а оно присуждается нам много лет подряд. Не говорю уже о том, что коллектив не получит премии — весьма чувствительной надбавки к зарплате. Ну, скажи честно, Лев Борисович, как бы ты поступил на моем месте? Согласись, что не только наука требует жертв, но и сама наука иногда должна пойти на какую-то жертву. Она ведь призвана помогать нам, практикам…
