— Здесь у нас будет создана наша собственная производственная база — конструкторские бюро, опытные заводы с первоклассным оборудованием и высококвалифицированными специалистами. Новейшие идеи и открытия наших ученых здесь будут воплощены, реализованы в возможно кратчайший срок. Только таким путем наши научные новшества не будут залеживаться, как это теперь часто бывает, и не устареют еще до того, как в мире узнают о них. Между прочим, — вдруг вспомнил Мезенцев, — к нам в городок приехал ваш коллега, он спрашивал про вас. — Александр Никифорович посмотрел на листок настольного календаря и прочитал фамилию: — Райский, Анатолий Данилович Райский.
Порой в жизни случается так: едва появилась у тебя с одной стороны хмурая тень, как вслед за ней появляется еще одна — с другой, а там уже кружит, маячит третья тень, спереди, — и потянулась темная полоса, когда все не клеится, не ладится, все катится вниз, как в пословице: «Иду медленно — беда меня нагоняет, иду быстро — сам беду нагоняю». После того, что случилось на заводе, — вот тебе и еще одна неприятность. В последнем письме жены немало удивил Льва Борисовича неожиданный привет ему от Анатолия Даниловича, и вот Райский уже здесь, в городке. Что его сюда привело? Какая нечистая сила заставила его спешно прилететь? А он-то, Лев Борисович, уже полагал, что этот человек навсегда исчез с его глаз, что он никогда его больше не увидит.
Разумеется, то, что Райский когда-то сделал такой выпад против него лично, скорее комический эпизод, нежели нечто серьезное. Лев Борисович при случае рассказывает этот эпизод, который, по его мнению, в известной степени и поучителен. При этом легкая ирония, полушутливый тон, манера слегка подшутить над собой помогают ему оставаться скромным, не выпячивать своей персоны, когда он рассказывает о себе самом.
Начинает Лев Борисович с того, как однажды вечером, в начале весны, в той же «Вечерке», где энное количество лет назад было опубликовано объявление, что студент имярек ищет часть комнаты, вновь появилось на четвертой полосе объявление, на сей раз в более почетной рубрике, под заголовком «Защита диссертаций». Московская публика оповещалась о том, что пятого апреля, в три часа дня, в аудитории 39-й такого-то института, Л. Б. Ханин будет защищать диссертацию на соискание звания кандидата технических наук, на тему: «Минимальные и оптимальные термические режимы плавильных печей». Будущий кандидат вырезал из газеты объявление и спрятал его в нагрудный карман. Так прячут лотерейный билет, в уверенности, что он обязательно выиграет, или, лучше сказать, записку девушки, в которую по уши влюблен. Сие сентиментальное и шаблонное сравнение пусть никого не смутит. Соискатель ученой степени был тогда уже не первой молодости, но все еще одиноким — без семьи, без родни, один как перст. В голосе у Льва Борисовича при этих словах прорывается грустная нота, исчезает легкий иронический тон.
— Над диссертацией он трудился в первые послевоенные годы, — продолжает рассказывать Ханин о себе в третьем лице, — весь ушел в нее — в опыты, таблицы, схемы. Если чертеж не так аккуратно сделан, немедленно чертится другой, малейшая небрежность не допускалась. И он был доволен, что не приходится думать о том, где бы убить длинные вечера — они всегда были заняты неотложной работой. Но вот наконец диссертация написана и реферат типографским способом напечатан в виде брошюры. Новоиспеченный автор с увесистой пачкой экземпляров под мышкой вышел из типографской калитки с таким чувством, с каким из родильного дома выходит счастливая мать, радующаяся тому, что несет на руках свое желанное сокровище.
В день защиты, пятого апреля, виновник торжества надел парадный черный костюм и новые штиблеты, и, поскольку они новые, значит, тесные, во всяком случае уж один ботинок жмет обязательно. Как обычно на заурядной кандидатской защите, народу собралось мало. За передними четырьмя-пятью столами восседали члены Ученого совета, далее тут и там — вразброс сидели аспиранты, студенты, два-три представителя от учреждения и предприятия, которым посылалась диссертация на отзыв.
Самый дальний стол, обособившись от других, заняли родственники диссертанта Миши Поварова, которому на этот день также была назначена защита. Миша был не только моложе Ханина, но, очевидно, и умнее. Одет он был легко, по-весеннему, ему вольно дышалось в жарко натопленной аудитории. То, что за дальним столом сидит именно его родня, можно было догадаться по тому, как лица старика и старухи, по-видимому родителей Поварова, и миловидное личико молодой женщины, сидевшей между ними, каждый раз озарялись и светлели, когда Миша говорил толково, ясно, и как они темнели и хмурились, если случалось, что он запинался, или когда оппонент стал указывать на недостатки диссертации.
