Так вот, наша Кармен — младшая сестра той. Глаза черные, горят, голова — в пышных кудрявых локонах, губы пухлые. А поведение — ниже среднего. Дружинники в своей витрине повесили ее портрет среди тех, кто позорит город. Пьяную, они однажды подобрали ее на мостовой. Ну, девушка все-таки молодая, не дали ей совсем опуститься, взяли под наблюдение. Устроили на табачной фабрике, вскоре она стала участвовать в фабричном джазе. Дергает она плечами, как настоящая артистка, как Ляля Черная. Ты видел Лялю Черную? Кармен ничуть не хуже. Поет она цыганские песни и украинские — «Киевский вальс», «Черемшину». Как зальется… Еврейские песни тоже поет. Живет она у родителей, но они не настоящие ее родители, она им не родная дочь. Это уже, браток, новая история. Свою теперешнюю мать она встретила во время войны в горах. Обе там бродили исхудавшие, изголодавшиеся, кожа да кости, чернее земли. Маленькая девочка привязалась к взрослой скиталице и не отставала от нее, а той женщине умная, смышленая девочка, наверно, напоминала собственную дочурку, которая умерла у нее на руках и которую она похоронила, своими руками выкопала могилу на горе. Карпатские горы, браток, усеяны не только могилами солдат, но и могилами детей… Пей, почему же ты все еще не выпил своего пива? Вижу, браток, утомил я тебя своими историями. Сейчас выйдем на улицу, и я тебе покажу ее, нашу Кармен. Вот послушай, это — она.
В горницу, где сидели дядя Коля и Володя, ворвался низкий сочный девичий голос — такой голос зовут грудным. В таборе перестали шуметь, стало тихо, только машины и подводы на улице мешали слушать, но и они, казалось, старались сдержать свой бег, не так сильно тарахтеть, внимая красивому, сильному поющему голосу.
— Здорово, а? — дядя Коля, прислушиваясь, повернул лицо к окну с открытой форточкой. — Любо-дорого, даже ногам полегчало, не чувствую боли. Ну вот, — продолжал он, — когда табачная фабрика закрылась, оркестр, конечно, распался, музыканты разбрелись. Руководитель оркестра решил уехать в Москву, и Кармен захотелось отправиться с ним. «Украдите меня ночью, и я с вами поеду хоть куда», — сказала она ему. Кармен любит такие фокусы. В Москве она пробыла неделю или две. Родители чуть с ума не сошли от стыда и горя. Сегодня она вернулась и сразу пришла в гости к цыганам. Она у них как дома.
Дядя Коля встал со стула и, подхватив костыль под мышку и палку в руку, вышел с Володей на улицу.
Был уже вечер. В домах горели огни, только в том ряду, где был табор, темнели окна и лишь уличные фонари тускло освещали густую толпу на небольшой площадке вблизи шоссейной дороги. Дядю Колю и его спутника уважительно пропустили в середину толпы. Сначала Володя даже растерялся: в пестром сборище, сколько ни искал глазами, не мог найти Кармен и вдруг за своей спиной услышал ее голос. Резко повернувшись, Володя чуть не столкнулся с ней лицом к лицу. Она была в длинном ярком шелковом платье, в ушах — большие красные серьги, на ногах серебристые туфельки. В общем, все было как у «настоящей» артистки. Большого впечатления на Володю она не произвела. «Цыганка, каких много», — подумал он, но чем больше она пела, глядя почему-то только на него — на солдата, тем больше Володя приходил в смущение. Дядя Коля заметил это и, смеясь, толкнул его в плечо:
— Смотри, браток, будь осторожен… Как бы она не заворожила тебя.
пела она, и низкий голос ее проносился над черепичными крышами табора, над шоссе и летел дальше.
— Ну-ка, солдат, покажи свои способности или не умеешь? — стали подзадоривать Володю, когда Кармен закончила песню.
Володя пытался сделать вид, будто это относится не к нему, но Кармен протянула ему обе руки, маня к себе. Черные глаза ее и белые зубы блестели. Выхода не было. Володя стукнул по асфальту одним каблуком кирзового сапога, другим, баянист поддержал, широко и щедро растянул свой баян. Многие пустились в пляс, но Володя чувствовал, что внимание публики обращено только на них двоих — на него и Кармен, и, как мог, старался не ударить лицом в грязь. Танцуя, девушка будто все время дразнила его, — маня и отталкивая, шептала ему «серете» (люблю) и «нич» (нет), а Володя, словно и впрямь околдованный ею, то сиял от радости, то мрачнел.
— Пропал солдат!
— Не оторвешь теперь от нее! — слышались шутливые голоса.
— Не опоздаешь ля, браток, в казарму? — напомнил Володе дядя Коля, когда тот после пляски, усталый, встал возле Кармен.
Володя спохватился: и в самом деле, может опоздать, если уже не опоздал. Он торопливо простился с Кармен и, когда она посмотрела ему в глаза, почти был уверен, что цыганка в него влюблена. А он? «Но что же это такое? — растерянно подумал Володя. — Неужели я такой легкомысленный и ветреный, что, как увижу девушку, влюбляюсь в нее? В то воскресенье был влюблен в Маринку…»
