Радостное настроение Поли сразу угасло. Напрасно она думала, что он радуется оттого, что вернулся наконец домой, к жене. Оказывается, причиной его восторгов и ликований являются эти серые шершавые осколки, которые он держит в руках, наслаждается ими и ласкает их, словно это одушевленные и близкие ему существа. «Но какое я имею право быть в претензии к нему, требовать и желать от него, чтобы он был другим? Это даже хорошо, что теперь я для него пятое колесо в телеге», — пыталась она отогнать чувство досады и раздражения, охватившее ее.
Стальные бруски Лебор расположил у себя в кабинете на столе. Здесь Поля уже заранее все привела в порядок, тщательно стерев всякие следы от хозяйничанья Райского. Книги в шкафу расставила примерно так, как они стояли, прежде чем Райский получил к ним доступ. Целый день она держала окно открытым, чтобы выветрился запах от его папирос. Лебор посидел с минуту у стола, явно испытывая удовольствие от этого, затем поднялся и пересел на диван, привлек к себе Полю и смотрел на нее блестящими влюбленными глазами, точно потерявший голову юноша.
«Он может быть нежным и преданным, он способен любить», — думала Поля, вновь заражаясь его радостным возбуждением.
— Если я скажу тебе, Поля, что не заметил, как пролетел этот год, не верь мне, это будет неправда. Еще как заметил… И я тосковал.
— Ты даже тосковал? — с иронией переспросила Поля. — Расскажи тогда, как же ты преодолевал ее, свою тоску?
— Видишь же, я приехал.
— Через год. И я еще не знаю, приехал ли ты ради меня или из-за этого чемодана с железом.
— Из-за него тоже. Но чем это тебе мешает? Женщины удивительный народ — они способны ревновать даже к железу.
— В твоих железках и печах лежит половина моей жизни, а ты опрашиваешь, чем это мне мешает. — У нее вдруг защемило сердце так, будто со старой, но все еще открытой раны стали отдирать запекшиеся бинты. Ей совсем не хотелось сейчас, в первые минуты встречи, затевать ссору, начать упрекать, укорять, возобновлять разлад, который тянется между ними все последние годы. Теперь, когда она сблизилась с Райским, такие упреки, укоры бессмысленны, но кто же во всем виноват, кроме него самого? Он сам толкнул ее на это… Ее снова обожгла мысль о том, что все могло быть иначе. Она сделала над собой большое усилие, чтобы успокоиться и продолжать разговор сдержанно. — Расскажи, — попросила она его, — как ты жил, как проводил вечера, ты, наверное, не сидел целыми сутками в лаборатории?
— О, вечера у нас довольно интересные. Если хочешь, я опишу тебе один такой вечер.
— Пожалуйста, Лебор, послушаю с удовольствием.
— Однажды я тебе, если помнишь, написал в письме, что по дороге домой захожу в магазины — в хлебный и книжный. Это, кажется, было длинное и скучное письмо, потому что вечер тогда был у меня тоже длинный и скучный. Но в общем, как правило, вечера у нас бывают занятными. Мой коттедж рядом с коттеджем Цундера.
— Кто такой Цундер?
— Ты не знаешь известного физика Цундера? Не слыхала такой фамилии? — Лев Борисович удивился. — Он один из самых крупных физиков нашего времени. И еще он один из самых больших мудрецов, которых мне когда-либо приходилось встречать.
— У вас в городке, мне кажется, живут исключительно одни мудрецы, — заметила Полина Яковлевна с улыбкой.
— А что ты думаешь? Глупцы не задерживаются у нас, они уезжают. Но Цундер действительно мудрец, умница. Его шутки, словечки, изречения передаются из уст в уста. Например, такая его поговорка: перегнать, не догоняя…
— Что это значит?
— Это означает, что наука должна идти только новыми путями. И мы должны перегонять не на тех самых дорожках, где кто-то уже пробежал раньше. Большого откровения здесь будто нет, но мысль в трех словах выражена предельно четко и… и остроумно. Я часто бываю у него дома и наслаждаюсь его остроумием. Он тоже заходит ко мне, иногда вместе со своей женой. Он недавно женился, взял в жены переводчицу, которая ездила вместе с ним на симпозиум в Лондон.
— Это еще не говорит о том, что он такой уж большой мудрец, — снова с легкой улыбкой заметила Полина Яковлевна. — Все-таки расскажи мне о себе. Никого там не приискал, никого не приголубил? — спросила она полушутливо.
— Почему же нет? Ты ведь знаешь меня — я старый ловелас и донжуан, — весело рассмеялся он.
— Что-то мне кажется, что твоя секретарша… — продолжала Полина Яковлевна в том же легком, шутливом тоне.
— А, Моника! — Лев Борисович с видимым удовольствием произнес это имя. — Такую секретаршу днем с огнем не сыщешь. Если б не она, в лаборатории царил бы полный хаос. Правда, иногда она превышает свои полномочия, делает то, чего не просят, но, в общем, это идеальная секретарша. Ну, а теперь ты расскажи, как жила. Ты изменилась, только я не могу понять, в чем именно.
— Вглядись немного получше.
— Ты покрасила волосы, — он был в восторге от своего открытия. — Но я сразу заметил, что ты помолодела.
Он, казалось, был воплощением простодушия, наивности, а она вдруг покраснела и опустила глаза.
