— Что-нибудь случилось? — Полина Яковлевна сразу заметила перемену в его лице. Она спешила сегодня с работы домой, чтобы Лебор не был один, без нее, ради него она уже успела принарядиться, надев вечернее синее платье, которое ей очень идет, и новые туфли, — точно собиралась идти с мужем в театр.
— Мне бы нужно было позвонить Райскому, — сказал он.
— Райскому? Зачем он тебе?
— Кажется, мы коллеги…
— Ты приехал на защиту его диссертации?
— Откуда тебе известно о его диссертации? — Лебор поднял на нее удивленные глаза.
— Я же тебе сказала, что он приходит к нам в поликлинику.
— И он с тобой говорил об этом?
— Он болтает обо всем. Болтливый пациент. И я как раз теперь вспомнила. Что ты смотришь так? Ему нельзя разговаривать со мной, поделиться?
Его растерянность, изумление она истолковала по-своему. Неужели он догадывается, а может быть, уже догадался? Может, кто-нибудь из соседей уже успел шепнуть ему кое-что на ухо. Та же самая Ита, которая вечно торчит на скамейке около подъезда… Конечно же она приметила Райского, наверное, не один раз видела, как он направлялся в квартиру Ханиных.
Лев Борисович уединился в своем кабинете. Так, может быть, и лучше, хотя нет, пусть лучше бы он шумел, негодовал, пусть бы из себя выходил, рвал и метал, лишь бы не сидел, храня глубокое молчание.
Частые телефонные звонки в коридоре, вероятно, не мешали ему сосредоточиться на чем-то своем, словно для него вовсе не существовали явления внешнего мира. Поля подбегала к телефону, большинство звонков относилось, разумеется, к ней. Звонили больные. Но один телефонный звонок привел ее в большую растерянность, в замешательство, она приглушенным голосом что-то сказала в трубку, положила ее на столик и вошла к Лебору, внешне равнодушная и спокойная.
— Ты интересовался Райским… Он легок на помине, позвонил. Хочет прийти к тебе в гости. Или, может, ты отложишь его визит до другого раза? — спросила она с кажущимся безразличием. — Я скажу, что тебя нет.
— Где это ты, Поля, научилась обманывать? Говорить нет, когда я дома. Я же тебе сказал, что мне нужно его видеть, я должен его видеть! Скажи ему, если он может, то пусть приходит сейчас. Я жду его. Но почему это ты должна ему отвечать? Я сам ему скажу.
Он стремительно поднялся с места, вышел в коридор и взял трубку:
— Добрый вечер, Анатолий Данилович, я жду вас. Приходите сейчас. Нет, я не устал. И время еще не позднее…
Зимой Райский носит красивую ондатровую шапку, а в другое время года — желтую кепочку с продолговатым узким козырьком, она ему очень идет, и так же как зимой, приходя к кому-нибудь в гости, минуту-две не расстается со своей дорогой ондатрой, так он не торопится снять с головы и эту легкую кепочку — пусть полюбуются подольше, получат удовольствие.
Когда Поля открыла ему дверь, он галантно поцеловал ей руку и, не снимая кепки с головы, наклонился к ее уху, шепнул, показав рукой на дверь кабинета:
— Он там?
— Там. И долго у него не задерживайся. Он устал, целый день носился…
— Хорошо, хорошо, дорогая… — Он оглянулся и, словно озорной мальчишка, быстро обнял ее и поцеловал.
Вся зарумянившись, она поспешно отпрянула в сторону.
— Что слышно в теплых краях? — громко спросил Райский, войдя в кабинет к Ханину. — Лишь у вас в Сибири я в прошлом году немного отогрелся. Зимой в Москве были отчаянные морозы и лето тоже холодное.
Он даже сгорбился, вобрал голову в плечи, точно ему на самом деле было холодно, но обе руки, которые он по-дружески, по-братски протянул Льву Борисовичу, были горячими. Видно было, что у него вообще хорошо на душе. Он был в светлом бежевом костюме, распахнутый воротничок ярко-голубой тенниски обнажал покрытую свежим загаром шею. Все сверкало, играло на этом человеке.
