В 3D-игрищах никогда нельзя стоять на месте, надо все время двигаться, иначе «убьют». Второй неписаный закон: никогда нельзя оказываться в углу. Ну, здесь я готова была поспорить: если угол затемненный и проверенный, то отдышаться в нем, конечно же, можно. Но недолго. А вот останавливаться нельзя никогда, это факт. Так же и в жизни: хочешь достичь верхних этажей этой игры, останавливаться нельзя. И отдыхать долго – тоже.
Позже я узнала одну африканскую поговорку, настоящую, «живую», которая до сих пор в ходу среди африканских пиплов: «Не важно, кто ты в этой жизни: хищник, догоняющий жертву, или жертва, убегающая от хищника. В любом случае, когда взойдет солнце, тебе лучше уже бежать». Очень хорошая поговорка, по-моему.
Так что беги, Лара, беги! Даже если ты споткнулась, если упала, если тебя даже сбили с ног, важно быстро собраться, подняться и как можно скорее уйти с этого места.
Недавно я была в гостях, и одна девочка убеждала меня, что у нее нет кумиров. Мы сидели по разные стороны дизайнерской барной стойки, лицо у девочки было сплошь утыкано каким-то металлическим хламом, и голову украшали ярко-фиолетовые афрокосички. Косички, впрочем, были чудо как хороши. Девушке было семнадцать лет, ее мать, моя приятельница, возлежала с задумчивым видом, напившись крепкого спиртного, на черно-синем полу своей огромной дизайнерской квартиры. Здесь все было ее: она была настоящая хозяйка медной горы. И всего-то было ей тридцать семь лет, но белый свет сделался не мил ей, и все, что она имела, стало не нужно – потому что она разошлась с любимым человеком, с которым прожила четырнадцать лет, и теперь все никак не могла привыкнуть в одной-единственной мысли.
«Джада, – говорила она мне, – эта мысль очень проста. Я не могу поверить, что состарюсь не вместе с ним».
Я видела его, когда он был еще с нею. Он был хорош. И я понимала мою приятельницу, как никто, и потому чаще других сидела за дизайнерской стойкой. Но она запилила его до смерти, не простив одной-единственной измены, и он ушел. Она же теперь все чаще бывала в прострации, разбавляя кровь хорошей дозой алкоголя… Еще бы: он был ее кумиром.
Кумир же, уйдя в прекрасное далеко, кажется, совсем забыл о своей второй жене: ибо уже намечалась третья.
У меня всегда все было проще. По отношению к реальным людям я никогда так не раскрывалась. Я находила кумиров в Голливуде и безвозмездно любила их платонической любовью: мои кумиры смотрели на меня с биллбордов, безмерно, бесплатно, безопасно радуя мое сердце, а главное – они всегда, всегда были со мной.
А вот ершистая, шипастая, в черных вязаных полуперчатках, из отрезанных «пальчиков» которых торчали худенькие пальцы с до крови прокусанными заусенцами, девочка-дочь в афрокосичках смотрела на меня привычным взглядом волчицы, но во взгляде этом теплился непривычный огонек интереса. Потому что я была единственная из всех «взрослых», посещающих их огромную дизайнерскую квартиру, которая не приставала к ней, не наезжала, не задавала никаких вопросов, а только однажды поинтересовалась, как ухаживать за афрокосичками. И похоже, безо всяких подвохов… Но как можно было приставать, наезжать, задавать вопросы и учить жизни существо, которое практически уже было не видно из-за пирсинга, афрокосичек, милитари-аксессуаров и агрессивного макияжа? И только торчали оттуда серые, в размазавшейся черной обводке измученные какие-то глаза…
В одночасье, пока ее мама лежала на полу, девочка вдруг стала рассказывать мне, что учится она, потому что так хочет мама и потому что учеба удерживает ее от лазанья по улицам (а это неплохо), и что еще мама хочет то-то и то-то, а девочка потрясена недавней смертью друга, который старше ее всего на три дня… И, видя мое внимание, понесла такую околесицу, какую способен нести человек, давно, а возможно, и никогда не принадлежавший себе, а потому очень несчастный.
Среди нас троих мне было жалко больше всего ее, девочку. Прервав ее сбивчивый, на грани слез, монолог, я развернула перед ней какой-то глянцевый журнал и, ткнув в Бреда Пита, сказала: «Посмотри, какой…» Девочка была изумлена, она замолчала. Тогда я пододвинула ей журнал поближе, чтобы ей было лучше видно.
«Посмотри, – сказала я ей с улыбкой, – ты только посмотри на него».
И она посмотрела. Невнимательно, с толикой презрения, с подчеркнутой небрежностью. Слегка так посмотрела.
В мире, полном несуразностей, небрежности и зла, где любовь понимается как мера проявления эгоизма и измеряется степенью принадлежания одного человека другому, любить-то все равно кого-то надо. Более того: только так, любовью, и можно спастись.
