В книгу вошли избранные произведения известных русских советских писателей, жизнь и творчество которых связаны с Одессой.Главная общая особенность рассказов и повестей сборника – искрометный юмор, самобытность которого подразумевает ироническое вышучивание недостатков, и особый жаргон с присущей ему интонацией и стилистикой.
Душевное состояние обывателя, впервые отправляющегося за границу, обычно трудно поддается описанию.
Он мало ест, мало спит, надоедает знакомым телефонными звонками.
– Алло! Это вы, Николай Николаевич?… Здравствуйте. Это я… Что? Вы уже легли спать?… Неужели четверть третьего? А я, знаете, думал, что часов девять. Хе-хе… Извините, маленькая справочка. Не можете ли вы мне сказать: допустим, у меня есть заграничный паспорт и немецкая виза, – как быть с Польшей? Пропустит?… Вы думаете? Спасибо… А если не захочет?… Да, я понимаю, но все-таки суверенное государство… Не может быть?… Спасибо. Но все-таки – вдруг я прихожу, а мне в польском консульстве и говорят… Гм… Алло… Алло!… Повесил трубку… Невежа!…
С утра он нанимает такси и начинает лихорадочно ездить по городу с таким видом, точно у него в квартире лопнула водопроводная сеть. Первым долгом он кидается в Административный отдел Московского Совета – АОМС, где ему на сегодня обещан ответ.
Сжимая в потном кулаке квитанцию, спотыкаясь, бежит он к воротам. Ворота закрыты. За великолепной оградой виден пустой обширный аомсовский двор, цветники, клумбы, деревья…
На тумбочке у ворот сидит милиционер и читает «Рабочую газету».
– Я извиняюсь… товарищ, – начинает наш герой неправдоподобно взвинченным голосом и сует в усы милиционера повестку. – В чем дело? Тут ясно сказано – сегодня, а между прочим, ворота заперты. Это что же такое? Издевательство над гражданами? А может быть, у меня в Берлине тетя умирает? Безобразие!
Милиционер равнодушно зевает, складывает «Рабочую газету» и вынимает из кармана большие серебряные часы.
– Еще рано, гражданин. Всего половина восьмого. А прием начинается в девять. Погодите малость.
– Я извиняюсь, – бормочет проситель. – Неужели половина восьмого? А я был уверен, что четверть десятого…
Он некоторое время трет себе виски и топчется возле милиционера. Наконец, потоптавшись, с легкой надеждой в голосе спрашивает:
– Может, в очередь надо записаться?
– Чего там в очередь, – лениво усмехаясь, говорит милиционер. – Всего четыре человека вместе с вами. Вон они дожидаются. У них и спросите…
Наш путешественник выпускает слабый вопль тревоги и спешно кидается к трем одиноким фигурам, сидящим на парапете решетки и меланхолично болтающим ногами.
– Граждане!… Я извиняюсь… Кто последний?… Здравствуйте. Еду, понимаете, в Западную Европу… Так вот, пожалуйста, я четвертый… Запомните… Сплошное безобразие: всюду очереди и очереди… В Западной Европе этого, наверное, нет… Итак, имейте в виду – я четвертый. Пока!
После этого он плюхается на горячее сиденье такси и громко кричит, чтобы его как можно скорее везли в немецкое посольство, оттуда в итальянское, потом во французское, польское, австрийское…
Пролетая ураганом по улицам, он то и дело высовывается из машины и, размахивая шляпой, кричит встречным знакомым:
– Привет! Уезжаю в Западную Европу… Что? Пишите прямо в Германию, прямо «до востребования». Целую. Пока.
По его интенсивно-розовому лицу струится горячий пот.
Но вот наконец паспорт своевременно получен, визы поставлены, деньги в банке обменены на валюту. Казалось бы, все в порядке, можно успокоиться. Однако вот тут-то именно и начинается главная горячка.
– Алло! Это вы, Василий Иванович?… Я вас разбудил?… Извиняюсь. Дело в том, что послезавтра я еду в Западную Европу. Ха-ха-ха! Слушайте, вы не знаете, говорят, за границей наша простая паюсная икра стоит двести рублей фунт. Это правда?… Что?… Триста? Не может этого быть. Вы шу… Алло… Вы слушаете? Алло! Станция, нас прервали… Повесил трубку? Хам!
Алло! Павел Павлович? Это вы?… Здравствуйте. Я вас, кажется, разбудил?… Извиняюсь. Поздравьте меня: я уезжаю в Западную Европу. Слушайте, вы не знаете, сколько в Западной Европе стоит наша паюсная икра?… Дорого? Это хорошо. Мерси. А папиросы? Говорят, наши русские папиросы считаются самыми шикарными. Как вы думаете, стоит захватить тысячи полторы «Мозаики»?… Что?… Вы сами дурак… Алло! Повесил трубку…
На рассвете его вдруг будит жена.
– Петя, говорят, надо везти шоколадные конфеты. В Берлине наши конфеты полтораста рублей фунт. И изюм… факт…
Петя вскакивает и на полях газеты начинает спешно производить сложнейшие вычисления: фунты множит на килограммы, делит на конфеты, вычитает икру, извлекает корни из папирос. Руки у него дрожат.
Но самое мучительное – это одеться в дорогу. Надевать обычный костюм не имеет ни малейшего смысла, раз за границей можно купить за гроши новый. Опять же башмаки. Абсолютно невыгодно трепать скороходовские туфли, если послезавтра в Берлине можно купить замечательные новые за десять рублей. А куда девать старые? Не бросать же их, на радость жадным иностранцам! Опять же шляпа и кальсоны…
– Ничего не надо. Все там купим.
Таков лозунг отъезда.
Если бы не врожденная стыдливость, такой, с позволения сказать, турист, вне всякого сомнения, готов был бы ехать в Западную Европу в чем мать родила.
Но, увы, это невозможно. Как-то совестно перед Западной Европой.
