Да, Семена Подходцева убила именно она, не Павел, не Павел, не Павел; Мирослава столько раз повторила эти слова, что следователь попытался остановить ее, думая, что у женщины снова начинается истерика. Но не смог, видя, что та просто не слышит его. Ей повезло, что Коган тогда приехал всего через час с небольшим после разыгравшейся драмы, она так и сказала «повезло», словно забыв, что произошло незадолго до приезда мужа.
В тот вечер Подходцев выпил большую часть принесенного с собой коньяка, но и этого ему показалось мало — и выпивки и внимания. Хотелось еще, чтобы почувствовать снова победителем, еще раз ощутить вкус той, недавней виктории, от которой еще кружилась голова. А для этого он сделал то, о чем уже было сказано выше и. сделав, мгновенно отключился.
Сколько времени Мирослава находилась без сознания — она не помнит. Но когда очнулась, увидев рядом с собой храпящего перегаром Подходцева, когда осознала все, с ней происшедшее — что-то сломалось внутри. Тошнота подкатила к горлу; еще и оттого, сколь, казалось бы, хорошо знаком ей человек, лежащий на кровати, школьный товарищ мужа, с которым была знакома немало лет, и которому доверяла прежде.
Колебалась она недолго: поднялась с постели, сняла со стены ружье, приставила стволы к груди спящего и нажала на оба курка. И лишь поморщилась, когда брызги крови запачкали ее халат. Подходцев захрипел и затих. И лишь после этого ее ненависть стала постепенно таять, сменяясь другим чувством.
Вернувшийся Павел впал в шоковое состояние. Он не верил ни в окровавленное тело Подходцева, ни в Мирославу, сидевшую безучастно на кровати рядом с убитым ей человеком и по-прежнему сжимавшую в руках бесполезное ружье. Он с трудом добился от нее объяснений. А когда все вызнал, а вызнав, вызвал духов мести, скрывшихся до поры до времени в Мирославе. Очнувшись от пустых грез, на припомнила ему и вероломство его товарища и его собственное давнее предательство… о чем шла речь, ни я, ни следователь, так и не поняли, а более об этом Мирослава не заговаривала. И тогда Павел, прижатый к стенке ее непрощающим взглядом, решил все взять на себя, решил сам, Мирослава утверждала это с горячечной искренностью. Сказав, Павел запнулся, а она подхватила немедленно его слова, подхватила с тем отчаянием, с которым обреченные хватаются за соломинку; отступить он уже не мог. И молча слушал поначалу казавшийся безумным разработанный ею план собственного спасения от зарешеченной камеры. Павел был буквально раздавлен ее рвением, ее энергией, дотошностью в деталях, искренностью желания остаться на свободе — за счет него. Слушал, опустив глаза. И затем, покорившись очевидному, дал усадить себя на скамью подсудимых.
Они переписывались: так часто, как это оказывалось возможным. Мирослава беспокоилась, ждала и расспрашивала обо всем; о себе же старалась не говорить, лишь изредка, скупо и редко сообщала стандартные подробности, о том, что все в порядке, все, как обычно. Регулярно ходила на свидания, но и они проходили более в рассказах Павла и в молчании его жены. С каждым новой встречей это молчание становилось продолжительнее: Мирослава ощущала невыносимую толщину бетонных стен и холод узких помещений, в которых каждый выход оказывался забран решеткой и заперт надежным замком. Павел уже не снился ей, как бывало прежде, лишь эти непреодолимые бетонные стены, узкие, словно бойницы, окна, и запоры, которым несть числа. Павел растворялся среди них. Шесть лет казались вечностью, которая постепенно стирала своего обитателя.
А потом решетки стали преследовать ее, и она бежала и не приходила на свидания, ссылаясь то на одно, то на другое. Потом появился Игнат, вернее, она вспомнила об этом молодом человеке, скромном и тихом, молчаливом и сосредоточенном, с которым познакомилась у приятелей года за два до трагедии — встречами своими так напомнившим ей нечто далекое из собственного прошлого.
Мирослава знала, какое испытание ей грозит в будущем: она и старалась подготовиться к нему, и боялась даже подумать о тех часах, которые приближаются с каждой прожитой минутой. Но фантомные решетки, приходившие порой в тягостные ночные часы, неизбежно напоминали ей о Павле, возвращая позабытые за день страхи.
Амнистия напугала ее. А еще больше возвращение Павла, разительно переменившегося с прежней поры частых свиданий настолько, что она уже не узнавала в нем супруга, с первых же секунд он показался ей настолько чужим, что она никак не могла поверить, что перед ней тот человек, которого она когда-то с нетерпением, а ныне с болью, ждала. Возможно, она и не хотела узнавать в нем прежнего Павла — ведь тот, ктооставался для нее прежним, жил неподалеку, в соседнем квартале. Но Павел по-прежнему жил только ей, Мирослава поняла это, едва тот переступил порог и заключил ее в необычно крепкие, жаркие объятия. И это напугало ее даже больше иных виденных перемен. Но вместе с тем, заставило принять решение, которое она так долго откладывала.