Я говорил, что все эти действия были реконструированы следственной бригадой, и вот почему. Со мной Павел упорно отказывался говорить, и вообще, хоть как-то прокомментировать событие, особенно на первых свиданиях. Меня наняла Мирослава, обо всем договорившись без согласия мужа; видно, это его еще задело. Кажется, он предпочел бы государственного защитника, а то и вовсе обошелся бы безо всех. Словно себе в наказание.
Кое-что мне все же удалось выяснить, не так много, как хотелось бы. О приключившемся с ним Павел рассказывал неохотно, мало, и как-то невразумительно. Неувязки в его показаниях заметило еще следствие, на встрече со мной обвинитель откровенно признался, что считает за Павлом грех посерьезнее убийства в состоянии аффекта — а именно такую позицию на суде намеревался я защищать.
В чем-то он был прав: Павел явно не договаривал, а тем, что говорил, лишь вносил бо́льшую путаницу в дело. Поначалу я заподозрил, что у Коганов был сговор по отношению к Подходцеву, но уж больно нелепым он казался. Да и против экспертизы, установивший неопровержимо факт изнасилования трудно возражать: скажи на милость, с чего это Мирославе, никогда прежде не имевших отношений с Подходцевым, надо изображать постельную сцену? Или же предполагалось нечто иное, но домогательства возбудившегося алкоголем гостя спутали карты?
Во время одного из свиданий я все это выложил Павлу в лицо. Не знаю, что на меня нашло, но его бесконечное молчание и нелепые отговорки окончательно вывели меня из равновесия. Он произнес глухо что-то вроде «у вас доказательств нет» и при этом так побелел, что я поспешил откланяться. Теперь стало понятно, что Павел действительно скрывает нечто, но что именно — еще только предстояло выяснить.
Однако, мои надежды пошли прахом: ни до, ни во время процесса со мной он так и не разговорился. Когда ему давали слово, отвечал односложно, в случае затруднений, с моей подсказки, ссылался на дикость происшедшего, на состояние жены, — я запасся медицинскими подтверждениями того, что у Мирославы слабое сердце, — на собственное состояние. Словом, на суде я работал за двоих, Павел мыслями оставался где-то далеко. Полагаю, его смущало и неизменное присутствие Мирославы, порой, во время его допроса, она смотрела на супруга таким взглядом…. Мне, постороннему человеку, и то становилось не по себе.
Павлу дали шесть лет, на год меньше, чем просил прокурор. При этом формулировка обвинительного заключения звучала приговором для меня: «непредумышленное убийство», а не «убийство в состоянии аффекта». Мои доводы суд отмел как «незначительные», это стало полнейшим фиаско. Я намеревался вернуть деньги Мирославе, но она отказалась. И этим добила меня окончательно.
После процесса, я месяца три не брался за дела вообще — все никак не мог придти в себя. И часто вспоминал невыносимый взгляд Мирославы, первое время он буквально преследовал меня. А еще слова Когана: когда он услышал приговор, то поднялся, пожал мне руку и произнес два слова: «благодарю вас».
Теперь все давно в прошлом. Я нашел силы вернуться в коллегию. Со временем засосала рутина дел, я выбросил из головы неудачу, отдавшись полностью новым процессам, вошел в привычную колею.
Прошло пять лет, и я узнал, что Павел освобожден, попав под амнистию. Он сам сообщил мне об этом, позвонил в тот же день, как покинул тюрьму, — разбередил старые раны. Нет, зла он на меня не держал. Радовался долгожданной встрече с Мирославой, впервые вне тюремных стен, и все приглашал меня домой.
Я вежливо отказался. Но Павел настаивал, отказать еще раз виделось невозможным, скрепя сердце, я поехал с ним. Можешь себе представить, каково мне было тогда.
Конечно, за годы, проведенные в исправительных местах, Павел изменился. Стал резче, жестче, и уже мало походил на того скромного малоприметного бухгалтера, каким являлся прежде. За чаем он попросил меня об одолжении, я согласился подыскать для него тихое местечко, прекрасно понимая, что на прежнюю должность его вряд ли возьмут. А потом сам решил поворошить прошлое. Вспомнил давешний свой разговор с прокурором: мы оба тогда подозревали Коганов в сговоре. Единственное, что останавливало нас, так это отсутствие мотива.
Павел внутренне сжался, услышав это. И в точности повторил свои слова пятилетней давности. Неожиданно я понял, что тайна эта так и останется с ним. А по тому, как посмотрела на меня Мирослава, я догадался, что она также посвящена в этот секрет и в той же мере не намерена болтать. Впрочем, в ее взгляде было столько всего намешано….
От Коганов я уехал довольно скоро, помню, на улице еще вечерело. А ночью снова вспомнился взгляд Мирославы, который и разбудил меня. Окончательно поставил на ноги телефон: звонил следователь районной прокуратуры, просил срочно приехать.