Динни набирает воздуха для следующих слов, смотрит на меня, прищурив глаза, но тут Бет начинает плакать. Это не тихие слезы жалости к себе. Надрывные, некрасивые рыдания рвутся прямо из сердца. Ее рот – глубокая красная яма. Глухие стенания, почти вой, поднимаются из темных глубин, они почти осязаемы, слышать их страшно. Я сажусь, обнимаю ее обеими руками, как будто могу удержать их. Динни отходит к окну, прислоняется к стеклу лбом, наверное, единственное, чего он сейчас хочет, – поскорее убраться отсюда. Я щекой прижимаюсь к спине Бет, чувствую, как по ней проходит дрожь, передаваясь и мне. Гарри разбирает карты по мастям и аккуратными стопочками складывает их на стол. Я боюсь даже думать о своих чувствах к Динни, точнее, к той тайне, которую он хранил. К Генри, затерявшемуся в лабиринте английских автостоянок и зеленых долин, в фургонах и автоприцепах, в караванах и грузовиках – всего на шаг в стороне, но в целой вселенной от ищущих, от тех поисков, которые велись, казалось бы, тщательно, но ограничивались пристойными, аккуратными поселочками. Это для меня слишком. Я не могу этого вместить.
Немного позже мы расходимся, каждый забирает своего подопечного, чтобы уложить. Динни скрывается в ночи с Гарри, я поднимаюсь наверх с Бет. Она плакала долго, а теперь затихла. Думаю, ее разум проводит самокоррекцию – так было и у меня, ей нужно время. Надеюсь, что время – единственное, в чем она нуждается. На ее лице странное выражение, как у новорожденного младенца. Нет, оно не красное, не сморщенное. Как у новорожденного в том смысле, что ему еще только предстоит оформиться, быть отмеченным жизнью. Нежное, как у младенца. Я с надеждой замечаю, как с него исчезают тени, затравленность, страхи. Но судить пока слишком рано. Я укрываю ее одеялом до подбородка, как сделала бы мама, и она улыбается чуть-чуть ехидно.
– Эрика, – заговаривает Бет и тихо вздыхает, – и давно ты влюблена в Динни?
– Что? – Я дергаю одним плечом, чтобы опровергнуть ее предположение, и запоздало понимаю, что скопировала его жест.
– Не отрицай. У тебя это на носу написано.
– Тебе надо поспать. День был тяжелый…
– Как давно? – настаивает она, хватая меня за руку, когда я собираюсь уйти.
Я смотрю на нее. При этом свете глаза ее непроницаемы. Солгать я не могу, но не могу и сказать правду.
– Не знаю, – отвечаю лаконично. – Даже не знаю, что влюблена в него, оказывается.
Я неловко поворачиваюсь и иду к двери, чувствуя, что каждая клеточка моего тела, каждое движение выдает меня с потрохами.
– Эрика!
– Что?
– Я… я обрадовалась, когда ты сказала, что ничего не помнишь. Я и хотела, чтобы ты не вспомнила, что случилось. Ты была совсем маленькой…
– Не
– Достаточно маленькой. Ты вообще была ни при чем, твоей вины там нет, надеюсь, это ты понимаешь. Конечно, знаешь. Я хотела, чтобы ты ничего не помнила, потому что мне было стыдно. Не за то, что бросила в него камень, а за то, что побежала. За то, что бросила его там и ничего не рассказала родителям. Не знаю, почему я так сделала. Я не знаю, почему я так сделала! Никогда не знала!
– Это не…
– Решать надо было мгновенно. Именно так я стала это объяснять себе, когда выросла. Мгновенное решение – и после того, как ты его примешь, назад пути нет. Остаться и ответить за свою ошибку, даже такую ужасную, или сбежать и спрятаться? Я убежала. И поплатилась.
– Не казни себя, Бет…
– Есть за что. А ты только последовала за мной. Я была старше, я была лидером. Заговори я тогда, он мог бы жить…
– Он жив, Бет!
– Он мог бы жить
– Бет, тут ты не права. Он жил так, как жил. Теперь этого не вернуть, и умоляю, перестань грызть себя. Ты была ребенком.
– Как подумаю о Мэри, о Клиффорде…
Слезы снова наполняют ее глаза, текут по лицу. Не могу придумать, что ей на это сказать. Клиффорд и Мэри. Их жизнь пострадала куда больше нашей, превратившись в руины. От этой мысли на сердце наваливается свинцовая тяжесть.
