Наследие полностью

Из последних съедобных продуктов, оставшихся в кладовке, холодильнике и морозильнике, я готовлю ужин. Это в последний раз. Что останется, выброшу. Древние пакеты с сухой горчицей, сухой собачий корм, патока в банках с ржавыми крышками, пакетики со смесью для приготовления соуса бешамель. Дом превратится из жилого в необитаемый, из дома в недвижимость. Вот-вот, теперь уже скоро. Я сказала, чтобы он приводил Гарри, если захочет. Это было бы справедливо и правильно. Мне кажется, что я должна позаботиться о нем, поддержать хотя бы немного. Но Динни это почувствовал, нахмурился, а в семь часов появился один. На дереве у него за спиной кричит сова, возвещает его приход. Вечер сегодня тихий, холодный и влажный, как галька на берегу реки.

– Бет немного получше выглядела, когда уезжала, – сообщаю я, откупоривая бутылку, и наливаю вино в два больших бокала. – Спасибо, что ты сказал ей… то, что сказал. О том, что Генри счастлив.

– Это правда, – замечает Динни, делая глоток, на его нижней губе появляется влажная алая полоска.

Подумать только, он знал. Все это время, все годы. Но и он, впрочем, не знает, что сейчас испытываю я, каково это – оглянуться и обнаружить, на какой зыбкой почве, оказывается, стояла до сих пор.

– Это что, кстати? – осведомляется Динни, ковыряя вилкой еду.

– Курица под соусом провансаль. А это – сырные клецки. Салат из фасоли разных сортов и консервированный шпинат. А что? Какие-то проблемы?

– Нет, проблем никаких. – Он озорно улыбается и приступает к еде.

Я цепляю клецку на вилку. Натуральный пластилин.

– Жуть какая. Прости. Повар из меня всегда был никудышный.

– Курица недурна, – дипломатично замечает Динни.

Это так непривычно для нас обоих. Сидеть рядом, есть, болтать просто так, ни о чем. Непривычна сама мысль о том, что мы можем быть вместе в новом, изменившемся мире. Повисает молчание.

– Моя мама сказала мне, что ты был влюблен в Бет… тогда, в детстве. Ты поэтому никому не рассказал, как все было на самом деле? Чтобы защитить Бет?

Динни медленно прожевывает, глотает.

– Нам было по двенадцать лет, Эрика. Но выдавать ее я не хотел, нет.

– Ты до сих пор ее любишь? – Не хочу слышать ответ, но мне важно знать.

– Она теперь совсем другой человек. – Динни смотрит в тарелку, хмурится.

– А я? Я та же самая?

– Во многом, – усмехается Динни, – такая же настырная.

– Я не нарочно, – оправдываюсь я. – Просто не хочу ошибиться. Просто хочу… чтобы все было правильно.

– Ты всегда этого хотела. Но жизнь не так проста.

– Да уж.

– Возвращаешься в Лондон?

– Не уверена. Скорее нет. Я не определилась еще, куда поеду. – Говоря это, я пристально смотрю на него, не скрывая вопросительного выражения.

Динни отвечает на мой взгляд, не отводит глаз, но молчит.

– Клиффорд поднимет бучу, – нарушаю я молчание. – Если ему рассказать. Я знаю, он нас в покое не оставит. Но… я не уверена, что смогу жить дальше, зная то, что знаю, в то время как они с Мэри думают, что Генри умер.

– Они не узнали бы его теперешнего, Эрика, – отвечает Динни, он серьезен. – Это больше не их сын.

– Да о чем ты, конечно, он их сын! Кто же еще?

– Он так долго жил бок о бок со мной. Мы росли вместе. Я менялся и сам это замечал… но Гарри оставался таким же. Как будто его заморозили, законсервировали в тот день, когда камень попал ему в голову. Если уж на то пошло, он скорее мой брат. Он теперь член моей семьи.

– Мы все одна семья, ты забыл? Причем, похоже, в самых разных смыслах. Они могли бы помочь, обеспечить уход за ним… или я могла бы. Поддержать его финансово… или… Он их сын, Динни. И он не умер!

– Но он умер. Их сын умер! Гарри и Генри – разные люди. Они не смогут вырвать его из той жизни, где все ему привычно и знакомо.

– Они имеют право о нем узнать. – Я мотаю головой, я не могу позволить оставить все как есть.

– Ну, и как ты себе это представляешь – Гарри будет жить с ними, запертый в четырех стенах, вести себя прилично? Или они отдадут его в какой-нибудь пансион, где будут навещать его когда захотят, а он проведет остаток дней, уставившись в экран телевизора?

– Так не будет!

– Откуда ты знаешь?

– Я просто… я даже представить себе не могу, каково им приходилось все это время.

Мы надолго умолкаем.

– Я ничего не собираюсь предпринимать и решать без твоего ведома, – обещаю я ему.

– Я тебе уже сказал, что об этом думаю, – говорит Динни. – Если они увидят его таким, как сейчас, это не принесет им радости. А мы не нуждаемся ни в какой помощи.

Он грустно качает головой. Мысль о том, что я заставила Динни грустить, кажется мне невыносимой. Я протягиваю через стол руки, сжимаю его пальцы.

– То, что ты сделал для нас… для Бет… снял тяжесть обвинения… это неоценимо, Динни. Это просто невозможно – то, что ты сделал, – тихо говорю я. – Спасибо.

– Останешься? – спрашиваю я.