Поначалу Джиана держали в личной спальне, а когда мальчиков наконец собрали в главной столовой, он увидел, что их численность снова сократилась почти вдвое. Джиан обрадовался, увидев, что Перри выжил – пусть его тело и было покрыто синяками и порезами. Он шел, шаркая ногами и согнувшись, словно старик. Джиан рад был видеть даже опухшую, мрачную физиономию Нарутео. Что же касается смешливого мальчишки из Шензу, сына ткача из Тенженя, мальчиков со свинофермы в Хоу… В конце концов они оказались ни чем иным, как мелкими жемчужинами, которые попросту смололи в пыль.
Последующие недели не принесли облегчения. Чистка прекратилась, и за этим последовало несколько благодатных дней покоя, пресная еда и даже редкие прогулки, но каждый миг за мальчиками следило бдительное око йендеши, и взгляда не в ту сторону было достаточно для того, чтобы навлечь на себя немедленное и болезненное наказание. Джиан быстро выучился держать голову опущенной, а рот на замке. У Нарутео, шея которого была по-бычьи неповоротливой, на постижение этой науки ушло больше времени, и он часто отсутствовал за обеденным столом.
Дни перетекали в недели, и каждый лунный цикл приносил новые мучения, сопровождавшиеся пинками, пробами и испытаниями, которые Джиан не мог предвидеть и которых не мог избежать. Из-за вопроса о матери его хлестнули по лицу кожаным ремнем. А за один взгляд на солнце он получил пять ударов палкой и на три дня лишился одежды. В то утро, когда он увидел, как Нарутео и Перри раздели, связали, избили и окровавленных, доведенных до бессознательного состояния утащили с тренировочной площадки, он понял, что в Желтом дворце ему не выжить. Джиан задавался вопросом, отправят ли матери его кости, или в День Поминовения она будет пить чай у себя на пляже и улыбаться, думая, что он жив и здоров.
В ту ночь Джиану снилось море. В этом сне не было ни йендеши, ни желтого шелка, ни окровавленных простыней, ни Желтого дворца, ни самого императора. Были только Джиан, море и жизнь. Он нырял все глубже, глубже в материнские объятия, чувствуя, как теплая соленая вода щекочет его и трется о его густой мех, и широкими глазами смотрел сквозь турмалиновую дымку. Джиан был не один, впервые в жизни с ним был кто-то по-настоящему.
Он слышал, как китовые окликали друг друга своими прекрасными именами, слышал широкое хитросплетение песен их жизней, которые все крутились и крутились, никогда не прекращаясь, пребывая в постоянном движении, как само море. Эти жизни были так бесконечно малы или так невероятно огромны, что его ум не мог очертить их масштабы, и в этом не было ничего дурного. Ни одна из этих жизней не была важнее или ничтожнее, чем его собственная.
Они просто существовали.
И он тоже существовал.
Мимо промелькнула рыба-бык, и Джиан подумал о том, чтобы ее съесть. Под ним проплыл шонгвей, а с ним – его мысль о том, чтобы съесть Джиана. Здесь он становился сильным и ничего не боялся: он был дома. Джиан съел рыбу-быка, и это было хорошо. В свою очередь, его слопал шонгвей… и это тоже было хорошо. Он не чувствовал ни боли, ни сожаления, ничего, кроме моря.
На следующий день Джиан проснулся рано утром, чувствуя себя лучше, чем когда-либо в Кханбуле. Он чувствовал себя… чистым. Точно его проглотили и снова выплюнули, целого и здорового. Перемену заметила даже Ксенпей. Она приказала избить его на тот случай, если Джиан планировал побег, а затем собственными руками принесла ему тарелку с рыбой, морскими водорослями и рисом, приправленным шафраном, и похвалила за выносливость.
– Все твои успехи принадлежат мне, – пояснила ему Ксенпей, когда они ужинали тем же вечером, – как и твои ошибки. Я никогда не ошибаюсь, дейчен Джиан.
Джиан кивнул, пока лашай наливал ему еще одну чашку солоноватого чая. Юноша потянулся к чашке, и ему показалось, что он почувствовал, как ходят мышцы под мехом. Его почти удивляло, что он поднимает хрупкий фарфор человеческой рукой, а не могучими черными когтями. Ему не нужна была Ксенпей, чтобы понять, что чай был заварен из морской воды. Он оказался вкусным.
С этого времени сила и сноровка Джиана росли так же быстро, как умение ходить у вставшего на ноги ребенка. Под грубыми руками учителей борьбы и оружейников, а также под зорким присмотром кухонных служек его мышцы стали крепкими и гибкими. По приказанию Ксенпей Джиана щедро кормили мясом и рыбой. Прежде чем маленькая луна начала новый цикл, он уже мог пробежать от входных дверей вверх по крутой лестнице башни без единой остановки. Когда сменилась большая луна, он мог пробежать и обратно. Волосы Джиана стали гладкими, а кожа светилась здоровьем, и он начал надеяться на то, что благополучно переживет время пребывания в Желтом дворце.
