Ханней поднесла мех к губам, пытаясь стереть из головы образ целующихся людей среднего возраста, и набрала в рот немного джинберрийского вина. Оно было свежим, сладким и пахло летними днями на берегу реки.
– Прими мою благодарность, верховная мастерица. – Девушка попыталась вернуть Сарете мех с вином, но та отступила, подняв в воздух обе руки, и на ее круглом лице появилась улыбка.
– Ох, оставь его себе, девочка. – Она подавила смешок. – Тебе понадобится вся помощь мира. Я хорошо помню, что такое айам бинат.
Ханней рассмеялась и сделала еще один глоток вина. Когда Таммас исчез из виду, ей стало легче, но она продолжала чувствовать, как ее дух тянется к нему, точно он был магнитом, а она – пригоршней железной стружки.
Или скорее железной страсти.
Остаток дня пролетел, как песок сквозь горлышко песочных часов, каждая минута тонула в осознании его присутствия.
Этот шариб устраивали джа’сайани, в то время как джа’акари занимались организацией осеннего – стражники щедро угощали воительниц и осыпали их подарками, чтобы те были у них в долгу до времени сбора урожая. Таким нехитрым способом люди пытались поддерживать равновесие между са и ка.
Первым делом шло подтверждение и передача почестей и титулов. Хотя обычно на этом этапе Ханней засыпала – они с Сулеймой научились спать с открытыми глазами, – на этот раз все было по-другому. В этом году вместо умм Нурати, представлявшей своего нового малыша, перед народом предстала новая первая мать. Нурати, мать матерей, никогда больше не обрадует их своей прелестью и грацией.
Ханней с трудом припоминала предшественницу Нурати, смуглую седовласую женщину, имевшую пристрастие к гирляндам из красных и желтых цветов. И она уж точно не ожидала, что ей доведется увидеть, как новая первая мать поднимется, подставив голову, чтобы ей на бровь надели белый, цвета песчаного орла головной убор, а шею украсили обручем из серебра и ляпис-лазури. Эта новая женщина казалась самозванкой даже ребенку у нее на руках – ворочавшейся и пищащей новорожденной дочери Нурати.
Ханней выгнула шею, высматривая Таммаса. На его лице блестели слезы, и она пожалела, что не стои´т сейчас рядом с ним.
После назначения новой первой матери возвестили результаты проведенной джа’сайани переписи – выживших и умерших младенцев, выплаченных и невыплаченных долгов и смертей. Умерших в прошедшем году оказалось больше, чем рожденных, что продолжалось с тех пор, как Ханней себя помнила, и все же этот год был особенно неудачным. Только двоих человек – одним из них оказался Измай – выбрали в зееравашани, а Параджа решила вернуться к диким вашаям после гибели своей китрен. Это был жестокий удар для народа.
Ханней слушала вполуха, когда провозглашали права жеребцов на следующий год. Бусины, которые они с Сулеймой вплели в гривы юных утракских жеребцов, не были замечены, и теперь они имели право скрестить своих кобыл с зейтанскими быстроходами и храбрыми сердцем черными руххо. Сулейма должна была бы находиться в этот день рядом с ней – эта победа принадлежала им обеим, а не ей одной. Но при следующей мысли рот Ханней растянулся в ухмылке.
Когда Сулейма узнает о Таммасе, она ее прикончит.
Ханней спросила себя, нашла ли ее сестра по оружию достойного гайатани среди чужеземцев, и решила, что нет.
Несколько джа’сайани исполнили перед ними танец – мужской, состоявший из высоких прыжков, криков и красноречивого сотрясания копьем. Это было увлекательное действо, нацеленное на то, чтобы возбудить кровь и привлечь внимание молодых незанятых девиц. И эффект был налицо. Ханней допила джинберрийское вино, радуясь тому, что Таммаса не выбрали для танца этого года. В конце концов, у воительниц тоже есть предел терпения.
Как будто подслушав ее мысли, Таммас повернул голову и поймал ее взгляд. Ямочки на его щеках стали глубже, заставляя ее думать о нем…
– Ханней Джа’Акари.
При звуке знакомого голоса девушка с хорошо различимым хрустом повернула голову. Нептара сочувственно поморщилась. Сарета встала и направилась к столу, за которым сидели все прочие высокопоставленные женщины. С ними был Измай, с головы до ног закутанный в синие одежды джа’сайани и как никогда напоминавший старшего брата. Он держал в руках большой шелковый сверток. Лицо Измая светилось улыбкой. Рядом с ним стояла его молодая вашаевская самка со смеющимися глазами.
– Ханней! – еще раз позвал Измай, глядя при этом прямо на нее. – Ханней Джа’Акари!
Девушка сделала шаг вперед и, рассыпаясь в извинениях, начала прорываться сквозь толпу людей, подавляющее большинство которых было выше ее по рангу. Подойдя к своему младшему кузену, Ханней остановилась и поклонилась, а затем тихо ахнула, когда, выпрямившись, взглянула на него. И когда это Измай успел так вырасти? Когда его плечи стали такими широкими?
– Отсюда я не дотянусь до твоего лица.
– Джа’Сайани.
Ханней сделала шаг вперед.
