Каким-то чудом, несмотря на окружавший их хаос, большинство людей умудрялись ежедневно подниматься и завтракать до наступления рассвета. Песок еще хранил прохладу и был приятен на ощупь, а ночные охотники уже переставали бродить возле огня и окружающих его мечей, переключившись на добычу попроще. Левиатусу ни разу не удалось увидеть ни одного из этих хищников, за исключением спура, но следов когтей и борозд, оставленных там, где они тащили своих жертв, и куч величиной с палатку Левиатусу вполне хватало, чтобы радоваться сопровождению вашаев. Если бы не большие кошки, люди Зееры уже давно исчезли бы в пасти охотников.
К тому времени, когда они пересекли земли Нисфи, самого северного племени, их компания сократилась примерно до сотни людей и двух десятков вашаев. Левиатус путешествовал в окружении собственной свиты, как и приличествовало человеку его общественного положения. В число избранных входили шестеро стражников драйиксов и четверка байидун дайелов, а также Аасах и его подмастерье. Несмотря на жару, драйиксы настояли на том, чтобы оставить на себе свои чешуйчатые туники и шипастые шлемы. Реодуса среди них не было – когда стало понятно, что Матту поедет с ними по земле, Левиатус оставил молодого человека присматривать за кораблями.
Левиатус не собирался предоставлять Матту Пол-Маски возможность втереться в доверие к драйиксам.
Он задавался вопросами, видела ли когда-нибудь Зеера такое странное сборище и на каком этапе история каждого из путешественников получит продолжение. Хранительница его отца по имени Маттейра, несомненно, уже написала бы о них кукольную пьесу на потеху праправнукам. При этой мысли юноша улыбнулся.
Интересно, – спросил он себя, – каким бы она изобразила своего брата-близнеца?
Улыбка растаяла, стоило Левиатусу взглянуть на этого человека во плоти.
Сегодня Матту Пол-Маски надел обличье пустынной лисицы фенек. Непропорционально большие уши и заостренная мордочка придавали его лицу вполне подходящее выражение озорного хитреца. Левиатус заметил, что многие джа’акари поглядывали на Матту с интересом, и ему стало любопытно, чего хотелось девушкам больше – заглянуть ему под маску или под килт. Юноша спрятал улыбку и пожелал им удачи. Все знали, что Матту надежно хранит свои секреты.
То же самое можно было сказать о Хафсе Азейне.
Женщина, которая некогда была ему ближе, чем родная мать, точно призрак тащилась теперь в хвосте каравана, тихая и угрюмая, а ее лицо являло собой такую глухую маску, что позавидовал бы сам Матту. Левиатус видел ее за едой – она сидела в компании своего большого кота, от присутствия которого бросало в дрожь прочих кошек. Юноша видел, как днем, во время пути, Хафса все время удалялась от каравана то в один, то в другой конец на опасные, по его мнению, расстояния и приносила мясо чаще, чем любой другой охотник.
Каждую ночь Левиатус видел ее в палатке целительницы, когда заходил проведать Сулейму. В такие часы Хафса Азейна сидела на корточках, молчаливая, как смерть, и ее глаза смотрели куда-то вдаль, точно вглядывались в некое темное далекое пространство. Левиатусу было очень трудно примирить свои нежные воспоминания о тепле и лунном шелке с этой грозной женщиной, покрытой веснушками, точно пятнистый леопард, с намертво прилипшим к ее одеждам запахом крови.
Зато ее юный подмастерье Дару, напротив, молил о внимании. Эта, казалось бы, несовместимая парочка точно вышла из сказок о деях – женщина-кошка и мальчик-мышонок, который одновременно любил и боялся ее. Куда бы ни направилась чародейка, мальчик всюду следовал за ней глазами и трепетал в тени Зейны так, словно думал, что она вот-вот его проглотит. Левиатус не мог припомнить, чтобы когда-нибудь так боялся ее, даже когда был совсем ребенком, – а ведь отец возил его на побережье наблюдать за охотой на морских медведей. Он чувствовал к мальчишке жалость. Подмастерье повелительницы снов ждал нелегкий и, скорее всего, весьма короткий путь. Ни Зеера, ни зееранимы, по-видимому, не питали к слабакам ни малейшей жалости.
На семнадцатый день пути, когда они дошли до места, которое, если верить картам, было ближе всего к Нар Бедайяну, до поворота на восток к Великому Соляному Пути, Левиатус наткнулся на круг из низеньких, стоящих вертикально камней и разжег костер прямо в центре. Тени плясали под песню дюн, удивительно напоминая молоденьких девушек, танцующих вокруг посевного огня, и, взяв в одну руку мех с вином, а в другую – торбу со свитками, он откинулся на согретый солнцем камень.
