– Мне никто ни о чем не говорит. – Мальчик вздохнул, а затем его худое лицо просияло. – Жду не дождусь, когда смогу рассказать об этом Измаю. Вот он обрадуется! Он думал, что Сулейма выбрала тебя в качестве своего… – Тут Дару запнулся и покраснел. – То есть он не знал, что ты – ее брат.
– Значит, Измай, говоришь? Это случайно не тот молодой человек, который перед нашим отъездом попал в неприятности из-за того, что укротил вашая?
– Укротил вашая? – Глаза Дару снова неестественно расширились. – Лучше бы тебе не говорить так при посторонних.
– Значит, вы их не укрощаете? Как же вы живете с ними в безопасности, если они вас не слушаются?
Мальчик посмотрел на него взглядом Хафсы Азейны.
– А кто тебе сказал, что с ними мы чувствуем себя в безопасности? Не много ты знаешь о зееравашани, верно? Ох! – Дару снова залился красным, как гранат, румянцем. – Прости меня, я сказал грубость. Иногда мои слова опережают мысли.
– Не стоит извиняться – ты прав. Мне еще многое предстоит узнать, а мои учителя знают о зееравашани не больше меня. Вот что я тебе скажу. – Левиатус кивнул в сторону торбы со свитками. – Во время дневного перехода ты будешь ехать рядом со мной и учить меня. А ночью я разрешу тебе читать… конечно, если хочешь.
Глаза мальчика вспыхнули восторгом, когда он посмотрел на торбу со свитками, но он медлил.
– А ты не забудешь?
Левиатус коснулся губами кончиков пальцев и поднял их к небу.
– Обещаю под этими звездами, что не забуду.
Дару открыл рот, но слова застряли у него в горле, а тело выгнулось и задрожало. Его глаза сделались широкими и слепыми, а губы исказились в безумном оскале. Левиатус вскочил на ноги, рассыпая свитки по песку в опасной близости от огня, но приступ прошел прежде, чем он успел сделать хоть шаг. Мальчик посмотрел на него, дрожа и задыхаясь, как будто пробежал несколько миль, и слезы полились у него из глаз, стекая по тонкому запыленному лицу и оставляя на щеках узкие дорожки.
– Сулейма! – ахнул Дару, вскакивая на ноги.
Левиатус бросил свиток и побежал.
Сулейма висела в воздухе вдали от песен, солнца и песка, не помня, сколько это длится. Завернутая с головы до ног в какую-то мягкую шелковую материю, она раскачивалась вперед-назад, вперед-назад на ветру, который не издавал ни звука и не овевал ее лица.
Освободись! – рявкнул голос в темноте. Однако сражаться с этими узами казалось тщетным занятием, и она предпочитала оставаться спящей. Ей снилась ночь, когда они с Ханней тихо бродили среди дремлющих утракских жеребцов и смеялись. Их путь в бесконечной ночи подсвечивался лунами, которые, точно светлячки, попались в паучьи сети. Они с подругой заплетали блестящие бусины в гривы быстроногой Зейтан и милой храброй Руххо. По традиции, если эти бусины не заметят до наступления Хайра-Кхая, кобылам предоставят право сойтись с лучшими жеребцами Зееры. Девушки вплетали в эти спутанные ветром гривы собственные мечты и шептали обещания золотого будущего. Обещания того, что Дракон Солнца Акари проснется и вновь укроет мир своими крыльями, что придет новый день, появятся юные кобылы, жеребята и дети, обещания славы и чести, и песен в конце трудного дня, тысячи и одного дня, одинаковых, точно песчинки в пригоршне.
А что, если Акари не проснется? – настаивал голос. – Что будет тогда, о воительница под солнцем? Сможешь ли ты освободить себя и принести миру свет? Или продолжишь висеть здесь в темноте и превратишься в кусок мяса?
В этот момент Сулейма почувствовала что-то еще, присутствие кого-то третьего в пустоте, ощутила его в дрожи крепко сжимавшей ее паутины. Это была ужасная ледяная пустота, вечно сердитая, вечно голодная и тоже осознавшая присутствие Сулеймы. Ни жеребцы, ни кузены, ни воины не явились, чтобы ее освободить. Ей следовало полагаться только на себя, но даже эта опора была ненадежной.
– Я не могу освободиться! – крикнула Сулейма, и слова застыли у нее в горле. – Я пыталась…
Неужели? А я думаю, что нет.
Где-то рядом раздался лающий смех. Сулейма поняла, что может открыть глаза, и повернула голову. Она оказалась лицом к лицу с фенеком, крошечной белой лисой, у которой уши были размером с голову. Она была порождением луны, бледным и прекрасным, и ее глаза горели, словно отражавшиеся в воде звезды.
Все окружающее пространство, вплетенное во тьму и соединенное с ней до пределов, неподвластных уму, светилось широкой запутанной сетью. На ней-то вниз головой и висела Сулейма. Одна ее ступня была подвернута под колено, а руки были связаны за спиной.
– Помоги мне, – попросила она лису. – Пожалуйста.
Помоги себе сама. И лучше бы тебе поспешить – он уже близко. Он уже очень давно к тебе присматривается.
Лиса наклонила голову и начала вертеть своими большущими ушами с черными кисточками.
