Стивенсон заступается за них каждый раз, как они попадают в беду, испытывая на себе тяжелую руку английских, американских и особенно немецких колонизаторов. Консулы и назначенные ими советники беспрестанно вмешивались в распри туземцев, сажали их вождей в тюрьму в качестве заложников, угрожая взорвать их динамитом, если туземцы попытаются освободить их, вымогали незаконные поборы, снаряжали карательные экспедиции.
Стивенсон пытался удерживать туземцев от безрассудных выступлений, которые могли привести лишь к окончательному их истреблению. Добиваясь освобождения заложников, Стивенсон написал ряд писем в английские газеты. Немецкие власти пытались выслать его с острова, но безуспешно. Не решаясь по такому поводу ссориться с Англией, немцы наконец оставили Стивенсона в покое.
В книге «Примечание к истории» Стивенсон описал злоключения самоанцев. Он рассказывает о «неистовстве консулов» при расправах с туземцами. Он высмеивает немецких колонизаторов, «подавленных своим величием и лишенных всякого чувства юмора», описывает не только их насилия, но и отношение их ко всякому вмешательству извне, их недоуменный вопрос: «Почему вы не даете этим собакам умирать?» И в заключение обращается к германскому императору с призывом вмешаться в бесчинства чиновников и оградить права туземцев. Призыв этот остался без ответа, если не считать ответом то, что в Германии книга эта была сожжена и на издателей наложен штраф.
3 декабря 1894 года, на сорок пятом году Жизни, Стивенсон умер. Его похоронили на холме и на могиле написали заключительные строки его стихотворения «Реквием»:
Туземцы заботливо охраняли холм и запретили на нем охоту, чтобы птицы могли безбоязненно слетаться на могилу «Слагателя историй».
Оторванный от людей болезнью, Стивенсон, не в пример многим своим замкнутым и чопорным соотечественникам, был простой в обращении, обаятельный человек с открытой душой. Он сам тянулся к людям, и они охотно дружили с ним.
Стивенсон мечтал писать так, чтобы его книги были любимыми спутниками моряков, солдат, путешественников, чтобы их перечитывали и пересказывали и во время длинных ночных вахт и у походных костров.
Не имея возможности деятельно служить людям, он все же хотел помогать им, несмотря ни на что. Стивенсон старался своими книгами передать читателю ту бодрость и внутреннюю ясность, которые позволяли ему пересиливать слабость и недуги. И это ему удавалось. Об одной его книге, выпущенной под вымышленной фамилией, читатели писали в редакцию: «По всему видно, что автор — какой-нибудь румяный провинциальный джентльмен, выросший на кровяных ростбифах, не снимающий красного охотничьего фрака и ботфортов и без устали травящий лисиц». А в это время Стивенсон только что перенес обострение болезни и не поднимался с постели.
«Будем по мере сил учить народ радости, — писал Стивенсон в своей статье об американском поэте Уитмене, — и будем помнить, что уроки эти должны звучать бодро и воодушевленно, должны укреплять в людях мужество». В лучших своих книгах Стивенсон выполнял это свое требование.
Сквайр[1] Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме географического положения острова. Указывать, где лежит этот остров, в настоящее время еще невозможно, так как и теперь там хранятся сокровища, которые мы не вывезли. И вот в нынешнем, 17… году я берусь за перо и мысленно возвращаюсь к тому времени, когда у моего отца был трактир «Адмирал Бенбоу»[2] и в этом трактире поселился старый загорелый моряк с сабельным шрамом на щеке.
Я помню, словно это было вчера, как, тяжело ступая, он дотащился до наших дверей, а его морской сундук везли за ним па тачке. Это был высокий, сильный, грузный мужчина с темным лицом. Просмоленная косичка торчала над воротом его засаленного синего кафтана. Руки у него были шершавые, в каких-то рубцах, ногти черные, поломанные, а сабельный шрам на щеке — грязновато-белого цвета, со свинцовым оттенком. Помню, как незнакомец, посвистывая, оглядел нашу бухту и вдруг загорланил старую матросскую песню, которую потом пел так часто:
