Я замолчал, уставившись на подглядывающие за нами из-за макушек деревьев звёзды. Коварные светила не желали сидеть на месте и всё перепархивали от одной кроны к другой. Где звёзды, а где сияющие мушки уже и не разобрать. Нахмурился и тут же заставил себя разгладить складку на лбу, чтобы не усугублять и без того залёгшую морщину. Нет, сама по себе она мне не мешала, но глубокие борозды на лице иной раз выдают внимательному наблюдателю больше, чем хотелось бы. Например,
— Да ты ревнуешь! — догадался я, поворачиваясь на бок и подпирая висок ладонью.
— Вот ещё! — пихнула, заставив снова завалиться на спину. Чтобы не смотрел в упор и не догадывался. — Уж точно не к этой! — ляпнула и снова поджала губы, жалея о сиюминутной откровенности.
— Тогда к кому?
Она не ответила — вот ещё! Не заслужил.
Нет, так не пойдёт! Не хочешь по-хорошему, — будем по-плохому! Не позволю снова нырнуть в темноту, оттолкнуть. Кабы ведунка хотела меня проклясть по-настоящему, я бы лежал прикопанным в том местечке, куда она волокла бывшего. А раз всё ещё рядом сижу, сдаваться негоже!
Я поднырнул под локоть, подставил макушку под едва законченный венок, оказавшись в кольце нежных рук. Близко-близко, так, что она отшатнулась бы, да некуда. Выдохнул в напряжённые губы, чтобы хоть на мгновение заставить их расслабиться:
— Ревнуй. Мне нравится.
— Прикуси язык! — прошептала она в ответ, но, то ли сглаз сам по себе не сработал, то ли Варна и не хотела меня им награждать.
— Поехали с нами, ведунка, — ладони скользили по её смуглым предплечиям, всё выше засучивая рукава, а она смотрела так же упрямо, с вызовом.
— И не подумаю. Ты не заслужил моего доверия.
— А я и не собираюсь его заслуживать! Я его требую. С полным правом.
— Обойдёшься!
— То есть, всяким козлам вроде Лиля ты доверяешь, а хорошим парням — фигушки?
— Я никому не доверяю.
— Но влюбляться предпочитаешь всё равно в козлов.
— С ними, по крайней мере, не ждёшь «долго и счастливо». Потому что, если ждёшь, всегда разочаруешься.
— Ну, «счастливо» я тебе не обещаю, но против «долго» не попрёшь: мы с парнями тебе жизнь спасли, — я задумался, подсчитывая, — трижды… нет, четырежды… Да плюс еженощные «гости».
— Я спасала вас не меньше.
— Вот видишь, мы отличная команда!
— Я о вас не знаю ничего. И знать не хочу! — добавила ведунка на всякий случай.
— Ничего, познакомимся в процессе.
Она наклонилась. На мгновение подумалось, — поцелует. Нет. Лишь провела ногтем по подбородку, задержавшись на ямочке, пристально, долго рассматривая, и горько закончила:
— А вы ничего не знаете обо мне.
Я поймал её ладонь, невесомо коснулся губами тонких пальцев:
— А это так необходимо?
Была бы Варна обычной женщиной, — вторая моя рука уже ласкала бы её талию, то и дело спускаясь ниже. Но Варна обычной не была. Варна была невыносимой, замкнутой, печальной и напуганной девчонкой. Девчонкой, которая за сто двадцать восемь лет так и не научилась жить.
На мгновение её плечи обмякли, и она беспомощно, почти просительно произнесла:
— Я не знаю… Те, кого, казалось бы, знаешь, как родных, предают не реже, чем незнакомцы.
Её пальцы похолодели, я поймал их в чашу ладоней, чтобы согреть, серьёзно кивнул:
— Да.
— Да? — ведунка попыталась вырваться, но не тут-то было — теперь уж не выпущу. — Тебе-то откуда знать?
Откуда? И правда, откуда бы мне знать? Ведь то, что случилось много лет назад, осталось в прошлом, как забытый кошмар. От старой истории нет уж ничего, кроме, пожалуй, сущей безделицы — воспоминаний.
— Я знаю. Я тоже любил. Не думай, что для этого нужно столько же лет, сколько потратила ты.
— И что же? — она сощурилась с пренебрежением. Мол, что ты расскажешь такого, чего не пережила я? Ну-с, поиграем. Думается, найдём, чем перебить твой расклад.
В памяти тут же всплыли все обидные слова, которые я выкрикивал той женщине. Женщине, которую хотел защитить, и которой оказалась не нужна моя защита. Женщине, которой доверял больше всех на земле, женщине, которая сломала мне жизнь. Плохим рассказчиком я никогда не слыл. И ведь не солгу ни разу, если вслух вспомню, как выл от безысходности, свернувшись калачиком, под воротами её дома. Даже Варна всплакнула бы. Но многочисленные слова так и остались не произнесёнными. Рассказ получился коротким, будто про чужую, а не мою жизнь.
