В унизанных перстнями пальцах появился первый лист новой бумаги. Снежно-белый, плотный и одновременно гладкий, с удивительно ровными краями. А ко всему еще и гораздо прочнее обычного — ибо рвался гораздо хуже и с большей неохотой, чем привычная бумазея. Первый лист сменил второй, почти во всем повторяющий первый. Кроме нежно-лилового цвета. Третий отдавал зеленью, четвертый был явственного золотистого оттенка. Пятый опять был белым, зато в него узенькой дорожкой (по самому краешку) впечатались цветочные лепестки. На шестом, отливающем красным, в правом верхнем углу обнаружилась небольшая ромашка, удивительным образом ставшая одним целым с бумажным листом.
— По десятку листов каждого цвета, батюшка, и три дюжины белых.
Попробовав, как пишется на новинке, Иоанн Васильевич был приятно удивлен.
— Изрядно, весьма изрядно.
— Батюшка. Чтобы чужеземцы всякие не переняли секрета новой бумаги, надобно амбар, где ее льют, крепко сторожить. А лучше и вовсе разобрать давильню, рамки и прочее и, умножив в числе, собрать в Александровской слободе, где и выделывать под неусыпным…
Легким движением сбив с сыновьей головы тафью, отец взъерошил тяжелую гриву волос.
— Хо-хо-хо, никак яйца курицу учить вздумали?
Заметив, как обиженно насупился отпрыск, царь слегка прижал его к себе.
— Ну-ну. Давно уже все приказы отданы, и людишки верные для присмотра подобраны. А насчет слободы — это ты молодец, славно придумал.
— А еще, батюшка, можно выделывать особливую бумагу для челобитных дел: с тисненым узором, изукрашенную державным орлом, — и указать, чтобы все прошения были писаны только на таких листах. И духовные[89] такоже, и купчие.
— Зачем же это?
— А цену той орленой бумаге из государевой мастерской положить в копейку за лист.
— Так.
Задумчиво повертев один из листов в руках и примерно прикинув, сколько просителей бывает в Челобитном приказе всего лишь за один месяц, Иоанн Васильевич едва не прослезился от гордости: ну что за умница сын у него растет! Ведь на пустом же месте, можно сказать, придумал, как казну пополнить!..
— Чего мнешься, сыно? Никак еще чего полезного измыслил?
— Ну…
Ужасно знакомым в своей небрежности жестом отослав подручника подалее, царевич прильнул к отцовскому уху. Только и слышно было, что обрывки тихих фраз:
— Печатнику Федорову указать, что… Гостинцем на именины Дуне, а заодно и Федьке с Ванькой радость будет. А я еще погляжу — может, чем и улучшить получится?..
Государь согласно кивнул:
— Дозволяю.
Выслушав еще одну просьбу, в ответ он лишь слабо удивился:
— Тебе серебро дарили — тебе им и распоряжаться.
Переждав краткий приступ сыновьей радости, великий князь покосился на замершего живым столбиком Салтыкова и очень тихо о чем-то вопросил.
— Исполню, батюшка.
— Вот и ладно. Все, беги уж, сорванец, — поди, дядька твой Канышев уже изождался своего ученика.
Моментально посерьезневший царевич поцеловал родительскую руку и был таков, провожаемый умильным взглядом Иоанна Васильевича.
— Золото, а не ребенок!..
— Четыре шага на меня!
Ссшию-сшсих-сших-сшдонн!
— Ха!.. Неплохо, Димитрий Иоаннович, неплохо. А по сравнению с позапрошлым разом так и вовсе хорошо.
Крутанув своей саблей довольно сложный винт, Канышев постарался аккуратно щелкнуть основательно притупленным острием по шлему царевича.
Суооу… Клац!!!
Увы, специально занижаемой скорости не хватило, и его карабель впустую «провалилась», скользнув по подставленному учеником клинку.
— Во-от так вот руку подкрутить и переступить немного в сторонку… Нет, в левую, чтобы ворогу несподручней было. А если еще сабелькой вот так отмахнешься с протягом да супротивник дураком окажется — аккурат сюда на миг малый после твоего отвода и посунется, подставляя шею с плечом. Тут уж не зевай! Давай-ка это дело спробуем.
Суооу-донн-клац!!!
