Захихикав, девочка с явным удовольствием, и очень чисто повторила:
— Дуррак!!!
— Братья сеяли пшеницу, да возили в град-столицу: знать, столица та была, недалече от села. Там пшеницу продавали, деньги счетом принимали… А ты ведь у меня тоже считать умеешь? Сколько будет, если к вот этому прибавить вот столько?
Мимоходом поглядев на загнутые пальцы брата, царевна уверенно определила:
— Семь.
— А так?
— Девять.
— Ты моя умница!
Без всякого стеснения чмокнув порозовевшую от похвалы сестру в пухленькую щечку, наследник продолжил сказку, время от времени прося Евдокию о помощи — то слово не мог разобрать, в счете путался, или еще какая напасть приключалась. Но совместными усилиями они все же ее дочитали — примерно до половины. Затем девочка немного развлеклась тем, что сплела толстую косу из его гривы, а он, в благодарность, надел ей на руку небольшой браслет, набранный из крупных «чешуек» янтаря. И не только надел, но и долго что-то шептал на маленькое ушко. Потом Дуня вспомнила, что они так и не узнали, чем кончилась сказка…
— Уснула?
Заметив, как затихли детские голоса, и выждав некоторое время, в светлицу тихонечко зашла верховая челядинка малолетней царевны — все они, мамки, няньки, мовницы и прочая дворня, набившаяся в соседнюю горницу, вместе со своей шестилетней подопечной жадно внимали былине о Коньке-горбунке и его незадачливом хозяине. Придумщиком царевич Димитрий оказался таким знатным, что как начинал сказывать свои небывальщины, все заслушивались, и стар, и млад!
— Вот и славно.
Неслышно ступая, служанка приблизилась и подняла с пола тяжелую книгу, в очередной раз удивляясь, насколько же легко и без малейшей натуги подхватил на руки спящую сестру десятилетний наследник. Положила «Сказки» на специальную подставочку, и заторопилась вперед, предупредительно открывая и придерживая все дверки и занавески, преграждающие синеглазому отроку дорогу до Опочивальни царевны Евдокии.
— Мой подарок не снимать и не трогать.
Понятливо кивнув, и удостоившись едва заметного наклонения головы в ответ, челядинка принялась осторожно и со всей возможной опаской (чтобы не разбудить) выплетать из волос маленькой госпожи все ее ленточки. А Дмитрий, направляясь к выходу из покоев сестры, глянул в узкое оконце.
«Вроде недавно утро было — а гляди-ка, не заметил, как вечер пришел!».
Проходя светлицу, он не удержался и остановился, дабы мимолетно коснуться светло-бежевой обложки, скрывающей двенадцать сказок — самых памятных, самых любимых. Тех, что когда-то читала ему на ночь мама. Первая и единственная. Как же она хотела поняньчить внуков!..
«Боже, как давно это было!».
Дрогнув губами и разом словно бы состарившись на добрых полсотни лет, царевич медленно погладил гладкую кожу. Прошелся подушечками пальцев по вытисненным, а затем и вызолоченным буквам, оправленным в серебро уголкам и застежке, после чего тихонечко вздохнул. Ненадолго замер в полнейшей недвижимости, а потом резко отвернулся, отводя от книги подозрительно влажные глаза.
— Теперь все будет по-другому, мама…
Низко опустив голову, он продолжил свой путь. Проходя через арку, в обычное время прикрытую ажурной позолоченной решеткой, вполне уже успокоившийся мальчик беззвучно хмыкнул: три дня назад дородная боярыня Воротынская, грозный охранитель благочиния женской половины Теремного дворца, чем-то не угодила новой царице — и тут же получила полную отставку со всех придворных должностей. Так что теперь он был волен посещать сестру и брата без предварительного общения с вечно чем-то недовольной княгиней, а функции «не пущщать» принял на себя пост из трех постельничих сторожей, расположившийся сразу за Золотой дверью.
— Доброго вечера, Димитрий Иванович.
Старшего из царевичей дворцовая стража откровенно любила: неизвестно, кто первый это заметил, но… В общем, если кто заступал на службу приболев (мало ли, простыл, или еще чего), и при этом попадался на глаза государю-наследнику, тот обязательно подходил. Ненадолго, буквально полсотни ударов сердца он стоял рядом и просто смотрел, продолжая затем свой путь — а снедающая служилого хворь бесследно исчезала. Вот и сейчас царственный отрок на неуловимый миг замедлил шаг, окинув всех спокойным, и совсем не детским взглядом:
— Доброго.
«Об чем бишь там я думал? Ах да, о настойчивых намеках Ивана Федорова».
